Я пришла на смену в родильное в три часа ночи, потому что дежурная акушерка слегла с температурой, а в боксе лежала роженица с преэклампсией и плодом в тазовом предлежании. Никто не знал, кто она. Ни документов, ни сопровождающих. Только записка в кармане куртки: «Если что-то случится со мной, ребёнка отдайте отцу — Артёму В. Тел. +7…». Номер был мой домашний.
Сначала я не поняла. Просто вытерла пот со лба и пошла готовить операционную. Давление у неё скакало до двухсот, белок в моче зашкаливал, отёки до глаз. Мы боролись. Я, реаниматолог Лена и хирург Саша. Кесарево под спинальной, кровь хлестала, матка не хотела сокращаться. Я держала крошечное тельце на себе, отогревала, отсасывала слизь, колола сурфактант. Мальчик родился 1800, сам не дышал. Интубация, ИВЛ, первые минуты — как вечность.
Где-то к шести утра он задышал сам. Розовый, кричит тонко, кулачки сжимает. Я сидела рядом с кувезом, ладонь положила ему на грудь — чувствовать, как бьётся. И тут зашла Лена, бледная.
— Кать… это номер Артёма. Я узнала. Он звонил час назад, спрашивал, не привозили ли женщину… сказал, что это его… коллега по работе. Что-то про корпоратив.
Я смотрела на ребёнка и видела Артёма. Те же губы, тот же подбородок с ямочкой. Даже родинка над бровью — точь-в-точь. Внутри всё оборвалось, но руки продолжали работать автоматически: поменяла памперс, проверила зонд, ввела антибиотик.
В восемь утра он пришёл сам. В куртке, которую я ему дарила на годовщину, с глазами красными то ли от слёз, то ли от бессонницы. Остановился в дверях бокса, посмотрел на меня, потом на кувез.
— Катя… — начал он.
Я не дала договорить.
— Подойди, — сказала спокойно. — Посмотри на сына.
Он подошёл. Руки дрожали. Я видела, как он хочет меня обнять, но не решается. Я не отстранилась и не подалась. Просто стояла.
— Как её зовут? — спросила я про мать.
— Маша… из маркетинга. Это было один раз, я был пьян, ты тогда в командировке…
— Не надо, — перебила я. — Мне не нужны подробности. Мне нужно, чтобы ты сейчас взял себя в руки и пошёл оформлять документы. Ребёнок будет записан на тебя. Я подпишу всё, что нужно.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже повернулась к кувезу.
— И ещё. Я сегодня спасла ему жизнь. Это мой долг. Теперь он твой сын. Полностью твой. Со всеми алиментами, бессонными ночами и первыми зубами. Я ухожу из вашей истории. Навсегда.
Я сняла халат, бросила в контейнер для грязного белья и вышла в коридор. Там уже светило солнце, мартовское, холодное. Я шла по больничному двору и думала только об одном: как странно, что всю ночь я боролась за жизнь ребёнка, который мог бы быть моим, если бы всё было иначе.
А он никогда не будет моим. И это, наверное, правильно.
Я дошла до остановки, села на холодную скамейку и впервые за всю ночь заплакала. Не громко, просто слёзы текли сами, будто внутри открыли кран, который я держала закрытым двенадцать часов подряд. Автобус подошёл, я села у окна и смотрела, как город просыпается: бабушки с пакетами, школьники с наушниками, собаки, которые писают на ещё не растаявший снег.
Дома пахло Артёмом. Его одеколоном, его кофе, его жизнью, которая теперь была отдельно от моей. Я прошла в спальню, открыла шкаф и начала складывать его вещи в чемодан. Рубашки, которые я гладила, носки, которые я паровала, свитер, который связала ему бабушка перед смертью. Всё аккуратно, без злобы. Как будто укладывала чужого человека в дальнюю дорогу.
Он пришёл вечером. Я услышала ключ в замке и не пошла встречать. Сидела на кухне с чашкой чая, который давно остыл.
— Кать, — сказал он с порога. — Я всё понял. Я уйду. Только дай мне время собраться.
— Чемодан в коридоре, — ответила я. — Возьми.
Он вошёл, остановился. В руках держал крошечную шапочку, которую ему выдали в роддоме. Белую, с помпоном.
— Его выписывают послезавтра, — тихо сказал он. — Маша… она не справится. У неё послеродовый психоз, её перевели в психиатрию. Врачи говорят, может, на месяцы.
Я посмотрела на него впервые за день. Глаза ввалились, щетина седая. Он выглядел старше на десять лет.
— И что ты хочешь от меня? — спросила я.
— Ничего. Просто… я не знаю, как это всё делать одному. Я даже не умею пелёнки стирать.
Я усмехнулась. Горько.
— Научат. На ютубе полно роликов.
Он сел напротив, положил шапочку на стол между нами.
— Катя, я люблю тебя. Это была ошибка. Глупая, пьяная ошибка.
— Ошибки не рождаются по 1800 грамм и не лежат под ИВЛ, Артём.
Он молчал. Потом достал из кармана телефон, открыл фотографию. Тот самый мальчик. Уже без трубок, спит в кувезе, кулачки у лица.
— Он… похож на тебя, — сказал он почти шёпотом. — Когда ты злишься, ты тоже так губы сжимаешь.
Я встала, подошла к раковине, вылила холодный чай.
— Уходи, — сказала я. — Сейчас.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Я осталась одна в квартире, где всё напоминало о нём. Даже чайник был тот, который мы выбирали вместе в Икее, спорили до слёз из-за цвета.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. В три часа телефон завибрировал — дежурная из роддома.
— Кать, прости, что поздно. Малыш… у него температура 38,5. Мы колем цефтриаксон, но он плачет без остановки. Ты же его знаешь лучше всех… можешь приехать?
Я встала, оделась молча. Взяла такси.
В реанимации было тихо. Он лежал в кувезе, красный от плача, ножки дёргал. Я открыла окошко, просунула руку, положила ладонь ему на животик. Он сразу затих. Узнавал тепло.
— Привет, мелкий, — прошептала я. — Я же обещала, что ты будешь жить.
Сидела так до утра. Медсестра приносила кофе, не спрашивала ничего. В семь утра пришёл Артём. С пакетом памперсов и смесью, глаза красные — видно, тоже не спал.
Он остановился в дверях, посмотрел на нас. Я не убрала руку.
— Я могу подождать в коридоре, — сказал он.
Я молчала долго. Потом вздохнула.
— Иди сюда, — сказала я. — Научись менять подгузник. Пора уже.
Он подошёл, неловко взял малыша на руки. Тот снова заплакал. Я показала, как держать голову, как подмывать, как пеленать «столбиком».
— Видишь, — сказала я, когда ребёнок наконец уснул у него на груди. — Ничего сложного.
Он смотрел на меня поверх крошечной головки.
— Кать… а если я скажу, что без тебя не справлюсь?
Я посмотрела в окно. Там уже апрель пробивался первыми листьями.
— Тогда я останусь, — сказала я. — Но не ради тебя. Ради него. И только пока он не встанет на ноги. Потом мы разведёмся тихо и по-человечески. Ты будешь отцом выходного дня. А я… я буду тем, кем была этой ночью. Врачом, который не даёт детям умирать. Даже если эти дети — от другой женщины.
Он кивнул. Слёзы катились по его щеке на шапочку малыша.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не меня благодари, — сказала я. — Спасибо тому, что он выжил. А мы… мы просто делаем то, что должны.
Я вышла в коридор покурить, хотя бросила три года назад. Стояла, смотрела на рассвет. И впервые за долгое время почувствовала, что дышу полной грудью.
Жизнь не стала проще. Она стала другой. Честной. Жёсткой. Но своей.