Я проснулась в пять утра, как всегда. Дом был тихий, только тикали часы в гостиной и из спальни доносились приглушённые стоны — молодые, уверенные в своей победе. Я лежала на узком диване в кабинете, смотрела в потолок и улыбалась. Он думал, что я сломалась. Он ошибался.
В шесть я уже была на кухне. Поставила чайник, достала свою любимую чугунную сковороду — тяжёлую, ещё бабушкину. Разбила двенадцать яиц, добавила сливки, соль, щепотку мускатного ореха. Запах поплыл по дому — густой, домашний, тот самый, от которого он когда-то сходил с ума.
Потом достала из холодильника вчерашний торт «Прага», который пекла к его дню рождения, но так и не подала. Разрезала на идеальные куски. На каждый положила по ложке малинового варенья — того самого, что варила сама, пока он «работал допоздна».
В семь они спустились. Он в моих старых домашних штанах, она в моей шёлковой сорочке, которую я носила в медовый месяц. Оба сонные, довольные, с теми красными следами на шеях, которые остаются, когда совсем не жалко сил.
Я повернулась к ним с улыбкой хозяйки:
— Доброе утро, родные. Садитесь, сейчас омлет будет.
Он замер в дверях. Она неуверенно хихикнула:
— А вы… не обижаетесь?
Я поставила перед ними тарелки. Горячие, с румяной корочкой, посыпанные зеленью.
— Обижаться? За что? Я же старая, вы сами сказали. Старухам положено рано вставать и кормить молодых. Ешьте, пока горячее.
Он сел, всё ещё не понимая. Она тоже. Они начали есть. Молча. Потому что омлет был идеальный — как всегда, как пятнадцать лет подряд по выходным.
Я налила им кофе в наши с ним чашки — те, что мы покупали в Праге, с мелкими трещинками от времени. Поставила торт.
— Это вам на десерт. Я вчера пекла, думала, вместе будем. Но ничего, теперь вместе и съедим.
Она ковыряла вилкой, он смотрел в тарелку. Тишина стояла такая, что слышно было, как капля масла шипит на сковороде.
Потом я достала из ящика стола стопку бумаг. Положила рядом с его чашкой.
— Вот, подписала. Квартира, дача, машина — всё твоё. Я оставила себе только бабушкину сковороду и рецепты. Их всё равно никому не передать — руки не те будут.
Он поднял глаза. Впервые за последние месяцы посмотрел на меня по-настоящему.
— Ты… серьёзно?
— Абсолютно. Я старая, мне много не надо. А вам — в самый раз. Семью строить, детей рожать. Только вот…
Я подошла к холодильнику, открыла морозилку и достала три больших контейнера. Поставила на стол.
— Это тефтели, борщ, голубцы, котлеты, плов — на две недели вперёд. Я сварила ночью, пока вы спали. Чтобы вы не голодали, пока она учится готовить. А то молодые сейчас совсем не умеют.
Она покраснела. Он побледнел.
Я сняла фартук, аккуратно сложила его и положила рядом с бумагами.
— Ключи на тумбочке в прихожей. Я вызову такси. Вещи мои уже в чемодане.
Поворачиваюсь к двери. И тихо, почти шёпотом, чтобы услышал только он:
— Спасибо за пятнадцать лет. Я была счастлива. Пока ты не решил, что счастье измеряется размером груди и количеством морщин.
В дверях остановилась:
— Ах да. Холодильник я разморозила. И духовку почистила. И бельё ваше постирала — висит на балконе. Не благодарите.
Такси уже ждало. Я села, назвала адрес подруги в соседнем городе, где меня ждала комната и новая жизнь.
В зеркале заднего вида видела, как он стоит на крыльце в моих старых штанах, с моим фартуком в руках, и смотрит вслед.
А я улыбалась. Потому что впервые за много лет почувствовала себя не старой.
А свободной.
Такси тронулось. Я не оглянулась.
В сумке лежали паспорт, бабушкина сковорода (я всё-таки взяла её, не смогла оставить) и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, куда я пятнадцать лет записывала рецепты. На первой странице моим аккуратным почерком: «Для тех, кто будет после меня». Я вырвала эту страницу ещё ночью и оставила на столе, рядом с ключами. Пусть читают.
Подруга Лена встретила меня на вокзале с огромным букетом хризантем и без вопросов. Просто обняла и сказала:
«Комната твоя. И кот тоже. Он старый, как и мы, но мурлычет».
Я прожила у неё ровно сорок один день. За это время:
– научилась спать без его храпа рядом;
– перестала вздрагивать, когда кто-то хлопал дверью;
– купила себе красное платье, в котором грудь выглядела так, будто мне снова тридцать пять;
– сходила к парикмахеру и стала блондинкой (просто потому что захотела);
– записалась на курсы итальянского (оказывается, в пятьдесят два язык учить не поздно).
На сорок второй день пришло письмо. Настоящее, бумажное, в конверте с моим старым адресом, перечёркнутым и исправленным рукой Лены.
Я узнала почерк сразу.
«Я не знаю, прочтёшь ли ты это.
Она уехала через неделю после тебя. Сказала, что не выдерживает, когда я каждое утро ищу тебя на кухне.
Я готовлю твой омлет и не могу есть.
Я стираю бельё и складываю его так, как ты всегда ругалась, что я всё делаю не так.
Я сплю в кабинете на том самом диване.
Я дурак.
Если ты когда-нибудь захочешь вернуться, я буду ждать. Даже если это будет через десять лет.
Я всё ещё люблю тебя. Прости, что забыл, как это говорить вслух».
Внизу приписка другим почерком, неровным, явно девичьим:
«Извините, что влезла. Я правда думала, что он свободен. Не знала, что люди могут так любить. Я уехала к маме. Не сердитесь на меня».
Я перечитала письмо три раза. Потом пошла на кухню, поставила чайник и испекла тот самый торт «Прага». Один. Для себя.
Когда торт остыл, я разрезала его на двенадцать ровных кусков, завернула каждый в фольгу и отнесла соседям по подъезду. Себе оставила только один кусочек. Съела его медленно, с кофе, глядя в окно на ноябрьский снег.
Потом взяла телефон и набрала его номер. Он ответил мгновенно, будто ждал у трубки.
— Алло…
— Это я.
Тишина. Потом всхлип. Мужской.
— Я не вернусь, — сказала я спокойно. — Но я простила. Живи. Только теперь сам мой омлет готовь, ладно? Рецепт на странице 46, в той тетради, что осталась у тебя. И мускатный орех не жалей.
Я сбросила вызов. Выключила телефон. Открыла ноутбук и купила билет на самолёт до Рима на март.
Весной мне будет пятьдесят три.
Я буду стоять у Колизея в красном платье, с бабушкиной сковородой в чемодане (на всякий случай) и с сердцем, которое больше никому не отдаёт, а просто носит с собой, как самое дорогое украшение.
И пусть весь мир теперь пробует на вкус, какая я на самом деле.
Не старая.
А спелая.