Я всегда знала, что моя семья — это пороховая бочка, но никогда не думала, что фитиль поднесу я сама, согласившись стать «украшением стола» для бандита, чтобы спасти отчима-неудачника.
***
— Маша! Машка, скорее! Он висит! Господи, он висит!
Трубка в моей руке дрожала так, что я едва не выронила утренний кофе. Крик матери был таким натуральным, таким пронзительным, что у меня похолодело в животе.
— Мам, кто висит? Интернет? — тупо переспросила я, потому что слово «висит» у меня в голове ассоциировалось только с зависшей программой, а не с чьей-то шеей.
— Вадик! Вадик мой! В петле! Я зашла, а он… Маша, приезжай, умоляю!
Я швырнула телефон на диван, схватила ключи от машины и вылетела из квартиры, даже не застегнув пальто. Вадик. Её «поздняя любовь», «мужчина мечты», непризнанный гений бизнеса. За три года он успел прогореть с ларьком шаурмы, вложиться в криптовалюту (которая тут же рухнула) и купить в кредит внедорожник, который угнали через неделю.
Я летела через весь город, нарушая все правила. В голове стучало: «Только бы успела, только бы сняли». Я влетела в их квартиру, распахнула незапертую дверь и замерла на пороге гостиной.
Вадик сидел в кресле. Живой. Розовый. И очень пьяный. Он держал у лица стакан с виски и рыдал. Мама, в своем лучшем шелковом халате, бегала вокруг него с пузырьком валерьянки.
— Ты… — я задохнулась от бешенства. — Ты же сказала, он повесился!
— Фигурально, Машенька! — мама всплеснула руками, её глаза были полны трагизма. — Фигурально! Над ним висит долг! Это то же самое, что смерть!
— Ты нормальная?! — заорала я, швыряя сумку на пол. — Я чуть в аварию не попала! Какой долг? Опять?!
— Пять миллионов, — всхлипнул Вадик, не открывая глаз. — До вечера. Или меня на ремни порежут. Машуля, они звери…
— Пять миллионов?! Ты что, почку проиграл?
— Я… я взял под проценты. На развитие. Верная тема была, Маш. Поставка элитных сыров. А фуру… фуру задержали.
Я рухнула на стул. Пять миллионов. У меня на карте было двенадцать тысяч рублей до зарплаты.
— Пусть режут, — отрезала я. — Мне плевать. Продавайте квартиру.
— Нельзя! — взвизгнула мама, закрывая Вадика своим телом, как амбразуру. — Это мое гнездо! Маша, как ты можешь быть такой жестокой? У тебя же есть связи! Ты же переводчик в крупной фирме!
— Я перевожу инструкции к станкам, мама! Я не сплю с олигархами!
— А могла бы! — вдруг злобно выплюнула мама, и её лицо исказилось. — Вон, Ленка со второго подъезда, ни рожи, ни кожи, а уже на «Порше» ездит. А ты? Красавица, английский, китайский… и что? Сидишь в своих бумажках. Спаси отца!
— Он мне не отец!
— Он мой муж! Если его убьют, я умру следом! Ты этого хочешь? Хочешь моей смерти?!
Начался привычный спектакль. Слезы, хватания за сердце, угрозы выпить все таблетки разом. Я смотрела на этот цирк и чувствовала, как внутри что-то умирает. Я снова сдавалась.
***
Через два часа я сидела в офисе с панорамными окнами. Напротив меня — человек, которого Вадик назвал «Инвестором». Эдуард Константинович. Дорогой костюм, ухоженные руки, взгляд акулы, увидевшей раненого тюленя.
— Значит, падчерица, — он лениво перебирал бумаги. — Симпатичная. Языки знаете?
— Английский, китайский, немного французский, — буркнула я, сжимая колени. — Мой отчим сказал, можно договориться об отсрочке.
— Отсрочки не будет. Вадим — идиот и лжец. Но… — он окинул меня взглядом, от которого захотелось помыться с хлоркой. — Мы можем закрыть вопрос. Бартером.
— Я не проститутка, — я встала.
— Сядь, — голос был тихим, но я села. — Никто тебя в койку не тащит. У меня деловая встреча. Загородный клуб, закрытый формат. Прилетает партнер из Гонконга. Мистер Чен. Ему нужен переводчик. И… приятная компания.
— Просто переводчик?
— Сопровождение. Ужин, баня, караоке. Ты должна быть милой, смеяться над его шутками, переводить тосты. Если Чен останется доволен и подпишет контракт — долг твоего… папаши я спишу.
— А если он захочет большего?
Эдуард Константинович усмехнулся.
— Чен — старый эстет. Ему важно поговорить. Ну, может, массаж сделаешь. Не переломишься. Пять миллионов за один вечер, Мария. Твоя зарплата за десять лет. Решай.
Я вспомнила мамино перекошенное лицо. «Ты хочешь моей смерти?!».
— Где и когда?
— Сегодня. В шесть вечера за тобой приедет машина. Оденься… нарядно. Но без вульгарности. Красное тебе пойдет.
Я вышла из офиса на ватных ногах. Позвонила маме.
— Всё уладила? — голос был бодрым, валерьянка уже не требовалась.
— Почти. Мне нужно уехать на сутки. По работе.
— Ой, слава богу! Вадик, слышишь? Маша договорилась! Купи тортик, вечером отметим!
Она даже не спросила, как я договорилась. Даже не поинтересовалась, куда я еду. Тортик. Им нужен был только тортик и спокойствие.
***
«Мерседес» вез меня два часа. Мы выехали за город, свернули на трассу, потом в лес. Огромные сосны, снег, тишина. И посреди этого великолепия — терем. Настоящий сруб, только размером с торговый центр. Охрана на воротах, собаки.
Меня встретил помощник Эдуарда, скользкий тип по имени Артур.
— Платье взяла? — он бесцеремонно выхватил у меня сумку. — Иди переодевайся. Чен уже в бане. Ждет чая.
— В бане? — я напряглась. — Мы же договаривались на ужин.
— Ужин в бане. Это русское гостеприимство, детка. Давай, шевелись.
Комната, которую мне выделили, была роскошной. Меха, камин, кровать размером с аэродром. Я натянула красное платье, которое покупала на выпускной, подкрасила губы. Руки тряслись.
В «банный комплекс» меня вел охранник. Зал был огромным. Посредине — стол, ломящийся от еды. В углу — бассейн. Эдуард и еще двое мужчин сидели в халатах, красные, распаренные. Рядом с ними — маленький, сухонький азиат. Мистер Чен.
— О! А вот и наш десерт! — гаркнул Эдуард. — Маша, заходи! Мистер Чен, зис из Мария. Бьютифул, смарт, спик чайниз!
Чен поднял на меня мутные глаза и улыбнулся. Улыбка была жуткой.
— Ни хао, Маша, — проскрипел он. — Иди сюда. Садись рядом.
Я подошла. Запах алкоголя, пота и дорогих сигар ударил в нос.
— Здравствуйте, — сказала я по-китайски. — Рада приветствовать вас в России.
— О-о-о! — взревели мужики. — Шпрехает! Ну, давай, Машка, наливай гостю!
Следующие два часа были адом. Я переводила пьяный бред Эдуарда про «баб, водку и медведя», уворачивалась от липких рук Артура и старалась не смотреть на Чена, который всё время клал свою сухую ладонь мне на колено.
— А теперь — в нумера! — объявил Эдуард, когда бутылка виски опустела. — Чен, май френд, Мария из юрс! Олл найт!
Я вскочила.
— Эдуард Константинович, мы так не договаривались! Только перевод!
— Сядь, дура, — прошипел он, мгновенно трезвея. — Отрабатывай. Пять лямов, забыла? Или мне позвонить, чтобы твоему Вадику пальцы начали ломать прямо сейчас?
Он достал телефон. Я замерла.
— Гуд герл, — Чен потянул меня за руку. — Пойдем, Маша. Покажешь мне… спальню.
***
Меня втолкнули в комнату и заперли дверь. Чен, шатаясь, начал развязывать пояс халата.
— Не бойся, — хихикнул он. — Я маленький, но… техничный.
— Не подходите! — я схватила со стола тяжелую хрустальную вазу с фруктами. — Я ударю!
— О, с характером! Люблю диких! — он бросился ко мне неожиданно резво.
Я швырнула вазу. Не в него — в зеркало. Грохот, осколки. Чен отшатнулся, закрывая лицо руками.
Я метнулась к окну. Второй этаж. Внизу — сугроб.
— Сука! — заорал Чен. — Охрана!!!
Дверь начали ломать. Я рванула раму. Она поддалась. Морозный воздух обжег легкие. Я перелезла через подоконник, на секунду повисла на руках и разжала пальцы.
Удар был мягким, но болезненным. Снег забился везде — в рот, в нос, за шиворот. Я вскочила. Туфля слетела с левой ноги. Плевать. Я побежала.
Вокруг темнота, сосны и лай собак. Где-то за спиной орали люди, мелькали лучи фонарей.
— Лови её! Она контракт сорвет! — голос Эдуарда.
Я бежала, не чувствуя ног. Одна нога в чулке, другая в туфле. Платье цеплялось за ветки, рвалось. Я проваливалась в снег по пояс, выбиралась, снова бежала. Страх гнал меня вперед, как загнанного зверя.
Через полчаса я выбежала на какую-то просеку. Впереди маячил огонек. Избушка? Сторожка?
Сил не было. Я упала на колени, ползла последние метры. Дверь распахнулась, на пороге возникла огромная фигура с ружьем.
— Кто там? А ну, стой! Стрелять буду!
— Помогите… — прохрипела я и провалилась в темноту.
***
Очнулась я от запаха трав и… супа.
Лежала на узкой койке, укрытая овчинным тулупом. На ноге — тугая повязка.
— Очухалась, беглянка? — надо мной склонилась женщина.
На вид ей было лет шестьдесят, но глаза — молодые, цепкие. Грубые черты лица, седые волосы, стянутые платком.
— Где я?
— У черта на куличках. Егерский кордон. Я — Ольга. А ты кто такая, чудо в перьях? С корпоратива сбежала или от мужа-рецидивиста?
Я попыталась сесть, но ногу пронзила боль.
— Я… я переводчик. Меня хотели… продать.
Ольга хмыкнула, поставила передо мной миску с бульоном.
— Ешь. Продать её хотели. Нынче девки сами продаются, а потом цену набивают.
— Я не продавалась! — слезы брызнули из глаз. — Это из-за мамы! У неё муж… долги…
— Тьфу ты, — Ольга сплюнула. — Опять бабья дурь. Ради штанов в доме готовы дочерей под танки бросать. Ешь, говорю. Тебя ищут?
— Да. Там собаки были.
— Собаки… — она подошла к окну, отодвинула занавеску. — Были тут, крутились на джипах. Я сказала, что видела, как баба на трассу выбежала и в фуру села. Уехали.
Я выдохнула.
— Спасибо вам.
— Спасибо не булькает. Телефон есть?
— Я сумку там оставила.
— Значит, сиди тихо. Нога подвернута, но перелома нет. Пару дней отлежишься, потом решим.
Я прожила у Ольги три дня. Она оказалась бывшей фельдшерицей, которая уехала в лес от пьющего мужа и городской суеты. Жила одна, проверяла кормушки для лосей, гоняла браконьеров. Жесткая, молчаливая, но справедливая.
— Ты дура, Машка, — говорила она, чистя картошку. — Мать твоя — паразитка. А ты — донор. Пока ты даешь кровь, они будут пить. Перестанешь — возненавидят.
— Но она же мама…
— И что? Родила — спасибо. Но жизнь твоя. А ты её в унитаз спускаешь ради чужого мужика-игромана.
Эти слова врезались мне в мозг. Я смотрела на огонь в печи и понимала: она права.
***
На четвертый день Ольга принесла старую «Нокию».
— На, звони своим. Скажи, что жива. А то в розыск подадут, менты сюда приедут, мне проблемы не нужны.
Я набрала мамин номер по памяти.
— Алло? Мама?
— Маша?! — голос матери сорвался на визг. — Ты где?! Ты с ума сошла?! Ты знаешь, что тут было?! Эдуард Константинович звонил! Он сказал, ты сбежала! Сорвала сделку!
— Мама, он хотел меня подложить под китайца! Изнасиловать!
— Ой, не выдумывай! — перебила она. — Подумаешь, переспала бы! Не убыло бы! Зато Вадик теперь… Они приехали вчера! Они вынесли все! Телевизор, шубу мою! Машину Вадика забрали! Нам дали срок неделю, иначе квартиру отберут!
Я замерла. В трубке повисла тишина.
— Ты… ты жалеешь о шубе? — тихо спросила я. — А то, что меня могли убить, тебе плевать?
— Не драматизируй! Ты всегда была эгоисткой! Где ты? Возвращайся и иди к Эдуарду! Падай в ноги! Вадик сказал, он может простить, если ты…
Я нажала «отбой». Палец дрожал.
Ольга смотрела на меня с жалостью.
— Ну что? Приласкала мамочка?
— Она сказала… вернуться.
— И что ты сделаешь?
Я посмотрела на свои руки. Сбитые костяшки, обломанные ногти. Вспомнила лицо Чена. Лицо Эдуарда. И лицо Вадика, рыдающего над стаканом.
— Я вернусь, — сказала я твердо. — Но не для того, чтобы просить прощения.
***
Ольга дала мне свою старую куртку, валенки и денег на автобус.
— Удачи, девка. И помни: зубы есть — кусай.
Я доехала до города к вечеру. Первым делом пошла не домой, а в полицию. Написала заявление. Подробное. О попытке изнасилования, о вымогательстве, о шантаже. Дежурный смотрел на меня скептически, но заявление принял.
Потом я поехала к Эдуарду. Прямо в офис.
Охрана не хотела пускать меня в валенках и драной куртке, но я устроила такой скандал, что вышел сам Эдуард.
— Ты?! — он выпучил глаза. — Живая? Ну ты и тварь, Маша. Ты мне пять лямов должна, плюс неустойка! Чен улетел в бешенстве!
— Заткнись, — сказала я спокойно. — Я была в полиции. Заявление написано. О похищении, принуждении к проституции и угрозе убийством.
— Ты блефуешь. Менты куплены.
— Может быть. Но я еще и журналистам позвонила. Знакомым. Сюжет про «бордель в охотничьем домике» и депутата, который это крышует, выйдет завтра. Если я не отзову материал.
Эдуард побледнел. Депутат был его “крышей”, и шумиха перед выборами ему была не нужна.
— Чего ты хочешь?
— Долговую расписку Вадима. Оригинал. И чтобы вы забыли мое имя и адрес.
Он сверлил меня взглядом минуту. Потом молча открыл сейф, достал папку и швырнул на стол.
— Забирай. И вали. Если пикнешь где-то — закопаю.
— Взаимно, — я забрала бумаги.
Я приехала к маме через час. Дверь была открыта. В квартире — погром. Мама сидела на диване среди разбросанных вещей и пила. Вадик спал на полу.
— Я принесла, — я бросила расписку ей на колени. — Долга нет. Квартира ваша.
Мама схватила бумажку, глаза её загорелись.
— Машенька! Доченька! Спасительница! Вадик, вставай! Мы спасены! Я знала, что ты умница! Ты договорилась с ним, да? Ну, я же говорила, ничего страшного!
Она полезла обниматься. Я отступила.
— Не трогай меня.
— Что? Маш, ты чего? Ну, погуляла немного, с кем не бывает. Зато теперь заживем! Я тут присмотрела Вадику новый костюм, ему на собеседование надо…
— Я ухожу, мама.
— Куда? Зачем? У нас же ужин!
— Я ухожу из вашей жизни. Меня больше нет. Живите сами. Покупайте костюмы, берите кредиты, вешайтесь. Без меня.
— Ты не посмеешь! — она взвизгнула, маска любви слетела мгновенно. — Ты обязана! Я тебя вырастила! Эгоистка! Дрянь!
— Прощай.
Я вышла из подъезда. Морозный воздух казался сладким. У меня не было денег, не было работы (с фирмы меня наверняка уволят по звонку Эдуарда), не было жилья.
Но я впервые за двадцать пять лет была свободна.
В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер.
— Алло? — спросила я.
— Мария? — голос с легким акцентом. — Это Чен. Мистер Чен.
Я напряглась.
— Откуда у вас мой номер?
— Неважно. Я хотел извиниться. Эдуард сказал мне, что это… сервис. Что вы согласны. Я не знал, что вас заставили. Я старый человек, но не насильник. Мне стыдно.
— Мне тоже было неприятно, — отрезала я.
— Я хочу загладить вину. Мне нужен переводчик в пекинском филиале. Настоящий переводчик, с характером. Контракт на три года. Зарплата… очень хорошая. Вы согласны?
Я посмотрела на окна родительской квартиры. Там снова горел свет, и, наверное, Вадик уже наливал себе «победные» сто грамм.
— Когда вылет? — спросила я.
А вы смогли бы простить мать, которая готова была «продать» вас ради благополучия своего мужа, или считаете, что героиня поступила слишком жестоко, бросив их на произвол судьбы?