Морозные узоры на стекле упорно ползли вверх, словно пытались скрыть скудное уличное освещение и укутать мою квартиру в абсолютную изоляцию. Я провела пальцем по холодному стеклу, растопив часть инея. Внизу, в снежной мути, мелькнули фары такси — кто-то спешил на праздник, к теплу, смеху, шампанскому. Я отдернула руку.
Сообщение от семьи пришло неделю назад, ровным, безличным текстом в общем чате: «Мама, мы все обсудили. Давай в этом году встретим Новый год каждый по-своему. Ты часто говоришь, что устаёшь от шума. Отдохни. Ты всегда немного всех… напрягаешь, честно говоря. Особенно в праздники. Не обижайся».
«Все обсудили». Значит, обсуждали все: дочь Катя, её муж Артём, мой сын Максим. Без меня. Заключили вердикт: напрягает. Особенно в праздники. Я перечитала сообщение раз двадцать, выискивая между строк хоть каплю неловкости, сожаления, хотя бы фальшивого «мы тебя любим». Но нет. Сухой, гигиеничный текст, как выписка из больницы.
Я не стала спорить. Ответила: «Хорошо. Спокойной ночи». И вышла из чата. Навсегда.
Поэтому сейчас, в 23:55, я сидела одна в тишине своей двушки. Телевизор был выключен. Я налила себе чаю — не шампанского, чаю с лимоном — и смотрела на ёлку, которую всё же нарядила по привычке. Мишура поблёскивала уныло, как брошка на старом платье.
Я думала о том, что значит «напрягаю». Наверное, это когда слишком много спрашиваешь у внучки-пятиклассницы Алёнки про школу, а она, уткнувшись в телефон, бурчит: «Ба, отстань». Напрягаю — это когда критикую меню праздничного стола («Артём, это же сплошной майонез, нельзя же!») или спрашиваю у Максима, когда же он уже сменит работу и остепенится. Напрягаю — это когда молчу, глядя в окно, а они за спиной перешёптываются: «Опять у неё настроение ни к чёрту».
Ровно в полночь город взорвался. За окном загрохотали, захлопали, засверкали салюты. Золотые реки и пурпурные папоротники расцветали в чёрном небе, освещая на мгновение мое отражение в стекле — одинокую женщину в тёплом халате, прижавшую ладонь к холодному окну. Я не стала никого поздравлять. Кто бы меня поздравлял? Коллеги? Давно разъехались. Подруги? У каждой своя семья, свой очаг.
Тишину в квартире разрезал пронзительный, первобытный вой сирен где-то вдалеке. Скорая. Полиция. Чья-то беда не спит по праздникам. Я вздрогнула и отошла от окна.
И тут зазвонил телефон. Не привычный мессенджер, а именно звонок, резкий, настойчивый. Сердце ёкнуло и упало куда-то в пятки. На дисплее — «Максим». Сын.
Я взяла трубку, не веря своим ушам. Не успела я вымолвить «алло», как услышала его голос. И всё во мне замерло.
Он не был пьян. Он был в ужасе.
— Мама… — его голос дрожал, срывался на шёпот, в нём была настоящая, животная паника. — Мама, ты дома? Одна?
— Макс? Что случилось? Ты где? — Я инстинктивно сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели.
— Дома… Я дома. С Катей, Артёмом… — он задыхался, словно только что поднялся по лестнице. — Мама, что там в новостях? Скажи! Что в новостях говорят?!
— Каких новостях? — я растерянно оглянулась на тёмный экран телевизора. — Я не смотрю. Салюты… Всё как всегда. Что случилось-то?!
— Включи! — почти закричал он, и в его крике была мольба. — Включи любой канал! Срочно! Быстро!
Я, не выпуская трубки из руки, схватила пульт и дрожащими пальцами нажала кнопку. Экран ожил, залился неестественно ярким светом. Шоу. Пьяные ведущие в конфетти что-то кричали. Я переключила.
Новости. Но не привычная ночная «сенсация» про первую рожденницу. На экране был суровый ведущий, а в углу — значок «Эфир. Срочно».
«… продолжаем следить за ситуацией. По последним данным, сигналы тревоги зафиксированы в нескольких районах. Население просят сохранять спокойствие и оставаться дома. Не паниковать. Повторяем, информация уточняется…»
— Мама? — голос Максима в трубке стал тоньше.
— Говорят что-то про сигналы тревоги. Ничего конкретного. Максим, что происходит? Говори!
Он зарыдал. Тихими, сдавленными, мужскими рыданиями, от которых у меня кровь застыла в жилах.
— Мы… мы смотрели фильм, — всхлипывая, начал он. — Потом Артём включил новости, там мельком сказали… потом у Кати сломался интернет. Пропал мобильный. У меня тоже. Только твой номер дозвонился, мам. Только твой! Мы не можем никуда позвонить, ничего узнать! У нас отключили свет, мы сидим при свечах… А за окном… — он умолк, и в тишине я услышала его прерывистое дыхание.
— Что за окном, сынок?
— Ничего. Полная темнота. И… тишина. Ни одного салюта. Нигде во всем районе. Как будто всё вымерло. А до этого… до этого была сирена. Очень странная, завывала минуты две, а потом стихла. Мы не поняли. Думали, что-то с завода. А потом всё отключилось.
Ледяная ползучая мурашка пробежала по моей спине. Я подбежала к окну, отдернула штору. Мой район жил своей жизнью: в окнах напротив мигали гирлянды, горел свет, в небе рвались салюты. Всё как всегда. Но там, где жил Максим, на другом конце города, в новом, «спальном» районе у леса — была тишина и мрак.
— У меня всё работает, — сказала я, стараясь говорить максимально спокойно. — Свет, телевизор, интернет. Салюты. Всё.
— Значит, это только у нас? — в его голосе пробилась надежда. — Мам, может, это авария какая? Техногенная?
«Техногенная авария не выключает мобильную связь и интернет у всего района», — промелькнуло у меня в голове, но я не сказала этого вслух.
— Наверное, — соврала я. — Сидите дома, никуда не выходите. Я сейчас…
Что я могла сделать? Позвонить? Но он сказал, что только мой номер дозвонился. В службы спасения? 112? Я приложила телефон к плечу.
— Макс, держи трубку. Я попробую позвонить в МЧС.
Я набрала 112 на своём стационарном. Долгие гудки. Очень долгие. Наконец, ответил усталый голос: «Служба спасения. У всех операторов занято. Оставайтесь на линии». Я повесила.
Попробовала зайти в интернет на телефоне. Соцсети пестрили праздничными фото, смешными видео. Никакой паники. Никаких «странных сирен». Я вбила в поиск название района Максима. Вылезли старые новости про открытие детской площадки. И всё.
Я вернулась к Максиму.
— Ничего не могу узнать. Сидите тихо. Я… я приеду.
— Нет! — крикнул он так громко, что я отдернула телефон. — Не приезжай! Ты не понимаешь… мы слышали… перед тем как всё отключилось, из репродуктора у подъезда — он у нас старый, от домофона — послышался какой-то шум. И голос. Не наш, мама. Совсем не наш. Как будто… как будто сквозь воду. Или радиопомехи. Он сказал что-то вроде «не выходи».
Мне стало физически плохо. Я прислонилась лбом к холодному стеклу.
— Максим, где Алёнка?
— Спит. Мы её не будили. Она в своей комнате.
— Хорошо. Слушай меня очень внимательно. Заприте все двери. Не на ключ, на цепочку и задвижку. Зашторьте окна плотно. Не выглядывайте. Если что-то… если что-то будет пытаться войти — зовите меня сразу. Я буду на телефоне. Я никуда не уйду.
— Хорошо, мам, — он послушно кивнул, будто я видела его. В его голосе появилась та самая детская нота, которая была, когда он маленький боялся грозы. «Мама, посиди со мной».
Мы молчали. В трубке было слышно его тяжёлое дыхание и тихий треск свечи где-то рядом. А в моей квартире ликовал телевизор, и за окном взрывались разноцветные звёзды. Два разных мира в одну новогоднюю ночь. Я чувствовала себя безумно виноватой. Я была здесь, в тепле и свете, а мой ребёнок, мои дети и внучка — там, в непонятном, тёмном кошмаре. И я не могла их защитить.
— Мам, — тихо сказал Максим спустя долгие минуты. — Прости нас. За то сообщение. Это была глупая, подлая идея. Катя потом плакала. Я… я просто не знал, как сказать. Мне казалось, так будет проще.
— Ничего, сынок, — прошептала я, и у меня запершило в горле. — Забудь.
— Нет, — он настаивал. — Это неправда. Ты нас не напрягаешь. Мы… мы сами напряжены. Вечно куда-то бежим, злимся. А ты напоминаешь нам о другом. О том, что важно. И мы этого… боимся. Боимся остановиться. Поэтому тебе придумали ярлык, чтобы не чувствовать вину. Понимаешь?
Я понимала. Слишком хорошо понимала. В этом страшном ожидании вся шелуха, вся ложь осыпалась, обнажив простую и жуткую правду: мы связаны. Навсегда. И никакие обиды, никакое раздражение не отменят того, что где-то в темноте сидит твоя кровь и дрожит от страха, и зовёт именно тебя.
Внезапно в трубке что-то произошло. Я услышала резкий вдох Максима, потом шорох, как будто он прикрыл микрофон рукой.
— Макс? Что там?
— Свет… — прошептал он. — В окне у кухни. Во дворе. Что-то движется.
— Не подходи к окну! — зашипела я.
Но он, похоже, уже подошёл. Я услышала тихий звук отодвигаемой занавески.
— Боже… — его шёпот был полон такого непонимания и ужаса, что мне стало холодно. — Мама… это…
И вдруг связь прервалась. Резкий, короткий гудок. И тишина.
— Максим! Максим! — закричала я в трубку. Ничего.
Я перезванивала раз двадцать. «Абонент временно недоступен». Я пробовала позвонить Кате, Артёму — то же самое. Я металась по квартире, как зверь в клетке. Я смотрела на экран телевизора — там теперь показывали концерт, люди пели и смеялись. Я смотрела в своё окно — праздник продолжался.
Они были одни. Совершенно одни. И я не знала, что с ними. Я не знала, что это было за движение во дворе. Не знала, почему вырубилась связь. Не знала, почему только мой телефон работал.
И тогда я приняла решение. Я не могла сидеть здесь. Я должна была быть с ними. Если это конец света, то мы встретим его вместе. Если нет — я буду первой, кого они увидят, когда всё закончится.
Я натянула джинсы, свитер, тёплую куртку. Взяла самый большой фонарь, который нашла, и тяжёлый старый монтировку из кладовки — на память об отце. Сунула в карман пачку денег, паспорт, бутылку воды. И вышла.
Лифт работал. В подъезде пахло мандаринами и пиротехникой. На улице ко мне подошёл подвыпивший сосед: «Куда собралась, красавица? К любовнику?» Я проигнорировала его.
Машины у меня не было. Такси? Наверняка все заняты. Общественный транспорт не ходил. Оставалось одно — идти пешком. Это был другой конец города. Часа три ходу быстрым шагом. По пустынным, залитым неоновым светом улицам, под беззаботные залпы салютов.
Я шла. Шла, не чувствуя усталости, сжав в кармане телефон, который молчал. В голове крутились обрывки ужасных сценариев: военные учения, вышедшие из-под контроля. Вредоносная атака на инфраструктуру. Нечто необъяснимое. Но больше всего меня мучило лицо сына в момент того последнего шёпота. «Мама… это…»
Что «это»?
Я пересекла центр. Здесь было людно и весело. Компании с шампанским, влюбленные пары. Никто не знал, что в двадцати километрах отсюда может твориться ад. Или уже всё кончилось? Может, свет уже дали? Может, они спят?
Я ускорила шаг. Район Максима начинался за кольцевой дорогой. Когда я поднялась на пешеходный мост через неё, мне открылся вид. И я замерла.
Впереди, там, где должны были быть огни многоэтажек, лежала чёрная, безглазая пустошь. Ни одного огонька. Ни одного. Как будто город обрывался пропастью. Только силуэты домов, упирающиеся в низкое, затянутое облаками небо. Ни звука. Ни грома салютов, ни лая собак. Абсолютная, гробовая тишина.
Я спустилась с моста и ступила на территорию этого молчания. Уличные фонари здесь не горели. Только свет моего фонаря выхватывал из тьмы сугробы, детскую горку, припаркованные, покрытые инеем машины. Воздух был холоднее и каким-то… густым. Пахло снегом и чем-то металлическим, озоновым, как после мощной грозы.
Я шла по знакомой дороге, сердце колотилось где-то в горле. Вот их дом, девятиэтажная панелька. Окна были тёмными. Все до одного. Я подбежала к подъезду. Дверь была закрыта. Я нажала на кодовый замок — панель не светилась. Мёртвая.
Я начала звонить в двери соседних подъездов, стучать в окна первого этажа. Никто не отвечал. Будто весь огромный дом вымер. Отчаяние, холодное и липкое, подбиралось к горлу.
И тогда я увидела следы. На чистом, нетронутом снегу у входа в их подъезд. Не следы сапог или ботинок. Это были… вмятины. Глубокие, бесформенные, как будто кто-то ставил на снег тяжёлые, мягкие мешки. Они вели от двери в сторону леса, что начинался за детской площадкой.
Я не думала. Я побежала за ними.
Лес встретил меня абсолютной темнотой и тишиной. Даже ветер не шумел в соснах. Следы терялись среди деревьев. Я светила фонарём, кричала: «Максим! Катя! Алёнка!»
Только эхо отвечало мне, глухое и короткое.
Я шла всё дальше, проваливаясь в сугробы, хватая ртом ледяной воздух. Я уже не понимала, где я, куда иду. Я просто не могла остановиться.
И вдруг мой фонарь выхватил из тьмы кусок ткани. Я подбежала. Это был детский розовый варежка с оленями. Алёнкина. Та самая, которую мы вместе купили перед зимой. Она лежала на снегу, как окровавленное свидетельство.
Я подняла её, прижала к лицу и зарыдала. От усталости, от страха, от бессилия.
— Верните их! — закричала я в чёрное, равнодушное небо. — Верните мне моих детей! Что угодно! Возьмите меня! Я старая! Они молоды! У них вся жизнь!
Тишина поглотила и мой крик. Ничто не ответило.
Я просидела на снегу, не знаю сколько, почти замерзая. Потом встала. Механически. Надо было идти. Надо было что-то делать. Сообщить в полицию. Написать заявление. Будить весь город.
Я побрела обратно, держа в руке ту самую варежку. Я вышла из леса к домам. И остановилась, не веря своим глазам.
В окнах горел свет. Неяркий, приглушённый, но горел. И в одном окне на третьем этаже, в квартире Максима, я увидела знакомый абажур в виде солнца, который мы с ним выбирали, когда он съезжал.
Сердце забилось бешено. Они дома! Всё в порядке! Значит, это была авария! И они починили!
Я, спотыкаясь, побежала к подъезду. Дверь теперь была приоткрыта. Я влетела внутрь, поднялась по лестнице (лифт не работал) и изо всех сил стала колотить в их дверь.
— Максим! Катя! Это я! Откройте!
За дверью послышались шаги. Щёлкнули замки. Дверь открылась.
На пороге стояла Катя. Бледная как полотно, с огромными глазами. За ней виднелся Артём, он обнимал за плечи Алёнку. Девчушка была в пижаме и смотрела на меня сонно.
— Мама? — прошептала Катя. — Как ты… Что ты здесь делаешь?
Я вошла внутрь, не в силах вымолвить ни слова, и просто обняла её, потом внучку, потом Артёма. Они были целы. Они были теплые, живые.
— Вы… вы где были? — выдохнула я, отстранившись. — Я звонила, связи не было! Я шла сюда пешком! Я видела темноту! Я нашла варежку Алёнки в лесу!
Они переглянулись. В их взглядах было замешательство, растерянность и… смущение.
— Мам, ты в порядке? — осторожно спросил Максим, выходя из гостиной. Он был бледен, но выглядел спокойно. — О какой темноте? У нас всё было в порядке. Свет мигнул пару раз в полночь, интернет на полчаса пропал, и мобильная сеть легла — все бросились поздравлять, перегрузили. Сейчас уже всё работает.
— Но ты звонил мне! — настаивала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты кричал, что слышал сирену, что видел что-то во дворе! Связь оборвалась!
Максим покачал головой, глядя на меня с беспокойством.
— Мам, я тебе не звонил. Мы… мы даже в чате решили не беспокоить тебя сегодня. Чтобы ты отдохнула. Мы просто сидели, смотрели фильм, потом легли спать. Алёнка с десяти вечера спит.
Я вытащила телефон, судорожно тыкая в экран. «Исходящие вызовы». Там был звонок на номер Максима. Продолжительность: 14 минут 37 секунд. Время окончания: 00:14.
— Смотри! — я ткнула пальцем в экран. — Вот же!
Максим взял телефон, посмотрел. Его лицо стало серьёзным.
— Странно… — пробормотал он. — У меня входящих от тебя нет. Совсем. Ни одного пропущенного.
Он показал свой телефон. Действительно, в логе ничего не было.
— Значит, глюк сети, — неуверенно сказал Артём. — Такое бывает в праздники. Мама, ты, наверное, так переволновалась из-за нашего дурацкого сообщения, что тебе почудилось.
— Но следы… варежка в лесу… — я слабеющим голосом показала им розовую варежку.
Алёнка оживилась.
— О, это моя потеряшка! Я её вчера во дворе потеряла, когда с папой на горке каталась! Где ты нашла, бабуль?
Я не могла ответить. Мир плыл у меня перед глазами. Было ли это всё на самом деле? Паника Максима, сирены, тишина, чёрные окна, следы в снегу? Или это был сложный, гиперреалистичный психоз одинокой, обиженной женщины, мозг которой в Новый год решил сыграть с ней злую шутку, создав кризис, чтобы её позвали, чтобы она почувствовала себя нужной?
Я посмотрела на их лица — родные, любимые, живые, немного смущённые и встревоженные моим состоянием. Ни тени лжи. Только искреннее недоумение.
— Я… наверное, и правда переутомилась, — тихо сказала я, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы облегчения и стыда.
— Останься, мам, — мягко сказала Катя, обнимая меня. — Прости нас. Останься у нас. Встретим утро вместе.
Я кивнула, не в силах говорить. Я осталась.
Утром, когда все ещё спали, я подошла к окну. Светало. Двор был залит розовым светом. Дети уже бегали по чистому, искрящемуся снегу, строили крепости. Никаких следов. Никаких вмятин.
Я вздохнула и пошла заваривать чай. В кармане моей куртки лежала розовая варежка. Я достала её и хотела положить на полку в прихожей. И тогда, в холодном утреннем свете, я рассмотрела то, чего не заметила в лесу в темноте.
Варежка была не просто мокрой от снега. Она была пропитана чем-то липким и полупрозрачным, с лёгким запахом озона и металла. Как та лужа, что я видела возле трансформаторной будки в детстве, после удара молнии. Веществом, которого не могло быть на детской варежке, потерянной во дворе.
Я медленно подняла глаза и встретила в зеркале в прихожей свой взгляд. В нём не было ни облегчения, ни стыда. Только тихое, леденящее знание.
Что-то всё-таки произошло. Что-то пришло и что-то забрало. Но в ту ночь оно вернуло своё. А мне оставило лишь маленькую, розовую улику и бездну вопросов без ответов.
Я спрятала варежку в самый дальний карман сумки. Потом налила кипяток в заварник, и аромат чая заполнил кухню. За стеной послышался смех Алёнки. Жизнь продолжалась.
Но иногда, особенно в тишине долгих зимних вечеров, я ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь. Не к звукам дома, а к тому, что за его стенами. К тишине, которая может быть чем-то большим, чем просто отсутствием звука. И я знаю, что в ту новогоднюю ночь дверь между мирами приоткрылась. Ненадолго. И, кажется, закрылась не до конца. А звонок сына, который то ли был, то ли не был, навсегда остался в моей памяти не просто галлюцинацией. Это был крик. Крик из той темноты, что всегда рядом. И который однажды, возможно, повторится.