В ельнике пахло хвоей и сыростью. Ветер шевелил ветки, а где-то вдалеке каркала ворона. Лида стояла, примотанная скотчем к шершавому стволу сосны, и смотрела, как задние огни машины мужа растворяются в сумерках. Он не оглянулся. Просто завёл мотор и уехал, оставив её в этой глуши. Скотч впивался в кожу, стягивая запястья и щиколотки, но Лида не плакала. Она вообще перестала плакать ещё год назад, когда поняла, что её брак — это не любовь, а клетка.
Всё началось с пустяка. Ссора за ужином — он опять напился, она не сдержалась, бросила что-то резкое. Слово за слово, и вот она уже в багажнике его старого “жигуля”, а потом — привязанная к дереву. “Подумаешь тут о своём поведении”, — бросил он напоследок, ухмыляясь. Лида знала: он не шутит. В их деревне, где все друг друга знали, он мог выкрутиться, рассказав любую байку. А она? Она была для всех лишь “жена Витьки”, без лица, без голоса.
Но Лида не собиралась умирать в этом ельнике. Скотч был крепким, но нож, который она всегда носила в кармане джинсов — на всякий случай, после того как Витёк однажды поднял на неё руку, — оказался спасением. Она извернулась, царапая кожу, и через час мучений перерезала путы. Ноги затекли, но она пошла. Шла, пока не вышла к трассе, где поймала попутку — дальнобойщик, добродушный бородач, довёз её до города. Она не рассказала ему ничего. Только попросила высадить у дома.
А дома уже гудели поминки. Лида услышала гомон ещё с улицы. В их маленькой двушке было полно народу — соседи, родственники, Витькины дружки. На столе — водка, кутья, блины. Кто-то всхлипывал, кто-то ржал над старой байкой. Лида замерла в дверях, глядя на эту картину. Её поминали. ЕЁ. Витёк, красный от выпитого, вещал, как она “потерялась в лесу, бедняжка”. Даже слеза в его глазу блеснула — артист.
Она шагнула в холл. Разговоры смолкли, как по команде. Кто-то охнул, кто-то выронил стакан. Лида стояла — грязная, с ободранными руками, но живая. Глаза её горели, и она смотрела прямо на мужа.
— Поминки, значит? — голос её был тихим, но каждый звук падал, как камень. — А я вот вернулась.
Витёк побледнел, будто сам покойник. Толпа загудела, но Лида не слушала. Она прошла через холл, не глядя на лица, и скрылась в спальне. Там, в ящике комода, лежал старый револьвер деда — тот, что Витёк всегда называл “ржавой игрушкой”. Лида взяла его в руки, проверила патроны. Холод металла успокаивал.
Она не знала, что будет дальше. Но одно было ясно: поминки в этом доме ещё будут. Только не её.
Лида сидела на краю кровати, сжимая револьвер. Его тяжесть в руке была непривычной, но успокаивающей, как якорь в бурю. За дверью всё ещё гудел холл — голоса то стихали, то вспыхивали с новой силой. Кто-то звал её, кто-то шептался, а кто-то, кажется, уже снова наливал. Витёк молчал. Она представляла его лицо — бледное, с застывшей ухмылкой, которую он всегда напускал, когда терял контроль. Но теперь контроль был у неё.
Она встала, спрятала револьвер за пояс джинсов, прикрыв его длинной футболкой. Дверь спальни скрипнула, и Лида шагнула обратно в холл. Толпа расступилась, как море перед Моисеем. Витька она нашла взглядом сразу — он стоял у стола, сжимая стакан так, что костяшки побелели. Его глаза метались, будто искали выход, но все выходы были перекрыты её присутствием.
— Лида, ты… живая, — выдавил он, и в его голосе дрожала смесь страха и злости. — Мы уж думали…
— Думали, что я сгинула? — перебила она, шагнув ближе. Голос её был холодным, как ноябрьский ветер. — Удобно, да? Поминки устроил, пока я там, в ельнике, со скотчем на руках.
Толпа ахнула. Тётя Маша, соседка с первого этажа, всплеснула руками: “Господи, Лидочка, да как же это?” Но Лида не смотрела на неё. Её взгляд был прикован к Витьку.
— Я тебя в лесу искал, — начал он, но голос сорвался. — Думал, ты… заблудилась.
— Заблудилась? — Лида усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, от чего даже его дружки притихли. — Ты меня к дереву примотал, Витя. Думал, волки доедят, а ты тут водку пить будешь?
В холле повисла тишина, такая густая, что слышно было, как тикают настенные часы. Кто-то кашлянул, кто-то отступил к стене. Витька открыл рот, но слов не нашёл. Лида шагнула ещё ближе, и теперь их разделял только стол с остатками поминальной еды.
— Я домой вернулась, — сказала она, медленно, будто вбивая каждое слово. — А ты, похоже, уже похоронил меня. Рассказывай, как дело было? Как ты всем лапшу на уши вешал?
Витька попятился, но упёрся спиной в стену. Его дружки, обычно такие громкие, молчали, переглядываясь. Тётя Маша запричитала, но её заглушил голос деда Степана, отца Витьки, который вдруг поднялся с дивана.
— Лид, ты не наговаривай, — прогундосил он. — Витёк, может, и перегнул, но он же за тебя переживал. Мы все переживали.
— Переживали? — Лида повернулась к нему, и старик невольно отступил. — А что ж вы тогда блины жрёте, пока я там, в лесу, ножом скотч режу?
Она задрала рукава, показав красные следы на запястьях. Толпа загудела, и теперь уже не шепотом, а в полный голос. “Да что ж это творится!” — крикнула тётя Маша. Кто-то потянулся к телефону, но Лида остановила их взглядом.
— Не надо милицию, — сказала она. — Это моё дело. И его. — Она кивнула на Витька.
Тот наконец очнулся. — Да ты врёшь всё! — рявкнул он, но голос дрожал. — Никто тебя не привязывал! Сама в лес пошла, а я искал!
Лида не ответила. Она медленно вытащила револьвер из-за пояса и положила его на стол, прямо между тарелкой с кутьёй и бутылкой водки. В холле стало так тихо, что слышно было, как муха бьётся о стекло. Витька уставился на револьвер, и его лицо стало серым, как пепел.
— Это деда моего, — сказала Лида спокойно. — Он говорил, что оружие — для защиты. А я теперь знаю, от кого защищаться.
Она не целилась. Не угрожала. Просто смотрела на Витька, и этого было достаточно. Он сглотнул, шагнул назад, но споткнулся о стул и чуть не упал.
— Лида, — выдавил он. — Давай… поговорим.
— Поговорим, — кивнула она. — Но не здесь. И не сейчас.
Она взяла револьвер, сунула его обратно за пояс и вышла из холла. Толпа расступилась, никто не посмел её остановить. За окном снова завыл ветер, и где-то далеко каркнула ворона. Лида знала: это не конец. Это только начало.