Анна Петровна влетела в кабинет, всё ещё сжимая в руке смятое уведомление об увольнении. Бумажка была тёплая от ладони и пахла типографской краской, как будто её только что отпечатали специально для неё. Тридцать два года мыть полы в этом особняке, и вот тебе — «в связи с оптимизацией штата».
Дверь за ней захлопнулась сама — тяжёлая, дубовая, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. В комнате стоял полумрак: шторы задёрнуты, только одна лампа на столе горела тускло-жёлтым.
На ковре, раскинув руки, лежал хозяин. Глаза открыты, но уже стеклянные. Из уголка рта тянулась тонкая струйка крови, яркая, как свежая. Рядом — перевёрнутый бокал, коньяк растёкся тёмным пятном, впитываясь в персидский шёлк.
А у окна стояла она. Хозяйка. В чёрном платье до пола, будто заранее на похороны нарядилась. Руки сложены на груди, на губах — лёгкая, почти нежная улыбка. Не радость даже, а облегчение. Как будто долго ждала и наконец дождалась.
Анна Петровна замерла в дверях. В голове крутилась одна дурацкая мысль: «Ковёр испорчен. Теперь точно не отмоется».
— Ты… ты что наделала? — прошептала она, хотя и так всё поняла.
Женщина повернула голову. Улыбка стала шире.
— То, что должен был сделать он сам, но не успел, — голос мягкий, бархатный, как всегда. — Сердце, Аня. Врачи предупреждали. Стресс, знаешь ли.
На столе лежал пузырёк из-под валерьянки. Пустой. И рядом — другой, маленький, без этикетки. Анна Петровна узнала: она сама покупала его в аптеке по просьбе хозяйки «от мигрени». Только цвет жидкости был не тот. И запах — сладковатый, миндальный.
Хозяин дёрнулся разок, хрипло выдохнул и затих окончательно.
Женщина подошла ближе. Каблуки не стучали — ковёр глушил.
— Ты ведь ничего не видела, правда? — спросила она почти ласково. — Ты же только что уволена. Тебя здесь быть не должно. Охрана подтвердит: ты вышла в восемнадцать ноль пять. А сейчас… — она глянула на часы, — без двадцати семь. Целых пятьдесят минут ты где-то гуляла, злилась, может, выпила за упокой своей карьеры уборщицы.
Анна Петровна отступила к двери. Ручка холодная, не поддавалась.
— Я позвоню в полицию.
— Конечно, — кивнула женщина. — Только сначала подумай: кому поверят? Миллиардеру с больным сердцем умер от инфаркта в своём кабинете. Или злобной уволенной бабке, которая ворвалась сюда с криками и угрозами? У нас везде камеры, Анечка. Кроме этой комнаты. Он сам настоял — «приватность». Удобно, правда?
Она нагнулась, аккуратно подняла пустой пузырёк двумя пальцами, завернула в носовой платок и сунула в карман.
— Иди домой. Пенсию я тебе сохраню. Даже прибавку сделаю — за лояльность. А если начнёшь болтать… ну, ты же знаешь, как быстро люди падают с лестницы. Особенно старые и одинокие.
Анна Петровна смотрела на мёртвого богача. Тот, кто ещё вчера орал на неё за пыль на плинтусах, теперь лежал с нелепо вывернутой рукой и пятном коньяка на белоснежной рубашке.
А жена улыбалась. Улыбалась так, будто наконец-то смогла вдохнуть полной грудью.
— Запри за собой, — сказала она. — И тряпку захвати новую. Кровь всё-таки.
Анна Петровна вышла. В коридоре было тихо, только где-то далеко гудел пылесос — новая смена уже приступила.
Она спустилась по чёрной лестнице, той самой, которой ходила тридцать два года. Вышла на улицу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо.
В руке всё ещё была смятая бумажка об увольнении. Анна Петровна разжала пальцы — ветер подхватил листок и унёс в темноту.
Она пошла домой. Медленно. Не оглядываясь.
Завтра ковёр всё-таки отмоют. Кто-нибудь другой.
Анна Петровна не спала ночь. Лежала в своей однокомнатной хрущёвке на окраине, слушала, как за стенкой сосед орёт на жену, и смотрела в потолок, где расползлось жёлтое пятно от старой протечки.
В голове крутился один и тот же кадр: улыбка хозяйки. Не торжествующая, не злобная. Просто спокойная, как у человека, который наконец-то закрыл форточку, через которую тридцать лет дуло.
Утром позвонили из особняка. Голос секретарши, молодой и равнодушный:
«Анна Петровна, вы забыли трудовую книжку. Приезжайте, пожалуйста, до обеда».
Она поехала. Не потому что книжка нужна, а потому что ноги сами понесли.
В особняке было людно. Следователь в сером костюме, двое в форме, фотограф щёлкал вспышкой. Тело уже увезли, но запах всё ещё висел: сладковатый, миндальный, смешанный с коньяком.
Хозяйка стояла в холле, в том же чёрном платье. Глаза красные, но сухие. Идеальная вдова.
Увидев Анну Петровну, она подошла, взяла под руку, как старую подругу.
«Анечка, милая, ты как раз вовремя. Следователю нужно уточнить пару моментов. Ты ведь вчера уходила последней из прислуги, да?»
Анна Петровна посмотрела на неё. Вблизи улыбки уже не было. Только усталость и лёгкая угроза в глазах.
«Я уходила в восемнадцать ноль пять», — сказала Анна Петровна громко, чтобы все слышали. «А потом вернулась. Потому что забыла сумку. И увидела…»
Хозяйка сжала ей локоть так, что кости хрустнули.
«…увидела, что хозяин уже плохо себя чувствует, — тихо подсказала она. — И сразу побежала за помощью. Но было поздно. Правда ведь?»
Следователь подошёл.
«Вы последняя, кто видел покойного живым?»
Анна Петровна открыла рот. И вдруг вспомнила: камеры в коридоре. Время. Её подпись в журнале охраны при выходе. И то, как хозяйка вчера аккуратно вытерла пузырёк платком.
Она посмотрела на женщину в чёрном. Та ждала. Спокойно. Уверенно.
«Да, — сказала Анна Петровна. — Я увидела, что ему плохо. Позвала на помощь. Но было поздно».
Хозяйка чуть заметно выдохнула.
Следователь кивнул, записал.
Когда все ушли, она отвела Анну Петровну в сторонку.
«Умница, — прошептала. — Я не забуду».
Анна Петровна посмотрела ей прямо в глаза.
«Я тоже», — сказала.
И ушла. С трудовой книжкой в руках и с чем-то новым внутри. Не страхом. Не злостью даже.
С решением.
Через неделю в особняке снова мыли полы. Новая уборщица, молодая, в синем халате. Анна Петровна стояла ушла на пенсию, как и было написано в бумагах.
Но каждое утро, ровно в шесть, она проходила мимо ворот. Просто так. По старой привычке.
А в сумочке у неё лежал маленький пузырёк без этикетки. С миндальным запахом.
На всякий случай.