Мне было десять, когда отец ушёл. Просто собрал чемодан и исчез, даже не хлопнув дверью. Мама уже год как лежала на кладбище, и я остался один с его пустыми бутылками и чужими долгами. Через две недели меня забрали в детский дом. Там пахло хлоркой и чужим страхом. Я быстро научился драться за миску каши и спать с ножкой от стула под подушкой.
Мачеху я знал только по фотографии: красивая женщина с острыми скулами, которую отец прятал в бумажнике. Она никогда не была моей матерью, даже не пыталась. Просто иногда присылала отцу деньги, чтобы он не звонил. А потом вдруг появилась сама.
В тот день нас построили в актовом зале. Директорша нервно теребила папку и всё время смотрела на двери. Когда она вошла, я её не узнал сразу: волосы короче, чем на фото, под глазами синяки, дорогая шуба висела на ней как на вешалке. Она прошла прямо ко мне, не глядя по сторонам.
Это Артём, сказала директорша.
Я знаю, кто это, ответила она. Голос был хриплый, будто она курила всю дорогу из Москвы.
Она подписала бумаги молча. Когда мы вышли на улицу, снег валил так, что машины превращались в белые пятна. Она открыла дверь старой «волги», внутри пахло бензином и её духами, тяжёлыми, взрослыми.
Садись, сказала. И больше ничего.
Мы ехали три часа. Она не спрашивала, как дела, не обещала, что теперь всё будет хорошо. Только раз, на светофоре, достала из барсетки пачку «Парламента» и закурила, опустив стекло. Снег залетал в салон и таял на моих коленях.
Почему ты меня забрала? спросил я наконец.
Она долго молчала. Потом выдохнула дым в потолок.
Потому что твой отец сволочь, сказала. А я не хочу быть такой же.
Дома у неё было пусто. Две комнаты, старый диван, на кухне одна кастрюля. Она показала мне угол, где стояла раскладушка, бросила чистое бельё.
Я не твоя мама, сказала. И ты мне не сын. Просто живи здесь, пока не вырастешь. Еду готовить не буду, учись сам. Воровать не смей, пришибу.
Я кивнул. Впервые за год мне не пришлось драться за место у батареи.
Она работала ночами, где-то в казино, приходила под утро, падала спать в одежде. Иногда приносила мне пирожки из ларька, ставила у раскладушки и уходила в свою комнату. Мы могли неделю не разговаривать. Но я больше не просыпался от того, что кто-то пытается стащить мои кроссовки.
Однажды я пришёл из школы, а она сидела на кухне и плакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы катились по щекам. На столе стояла бутылка водки, наполовину пустая. Я замер в дверях.
Твой отец звонил, сказала она, не поворачиваясь. Просил денег. Говорит, любит меня до сих пор.
Я молчал.
Знаешь, что я ему ответила? Она наконец посмотрела на меня. Глаза красные. Сказала, что у меня теперь есть сын. И он лучше, чем ты когда-нибудь был.
Она встала, подошла и вдруг обняла меня. Жёстко, неловко, пахло сигаретами и её духами. Я стоял как деревянный, не знал, куда деть руки.
Я не умею быть матерью, прошептала она мне в макушку. Но я попробую. Ладно?
Я кивнул в её плечо. Впервые за долгое время мне стало тепло не от батареи.
Её звали Лариса. И она правда попробовала. Неуклюже, грубо, с матом и криками. Но каждый вечер, когда я делал уроки за столом, она ставила рядом кружку чая и сидела напротив, курила и молчала. Иногда спрашивала: «Не голодный?» Иногда просто смотрела в окно.
Она никогда не называла меня сыном при людях. Но когда через год отец всё-таки нашёл нас и пришёл пьяный, кричал под окнами, что заберёт меня обратно, она вышла к нему с кухонным ножом и сказала:
Попробуй только тронь пацана, сука. Я тебя зарежу и сяду спокойно.
Он ушёл. Больше не возвращался.
Я до сих пор не зову её мамой. Она до сих пор не умеет готовить борщ и ругается, когда я приношу двойки. Но каждый раз, когда кто-то спрашивает, кто меня вырастил, я говорю:
Мачеха. Она вытащила меня из ада, когда никто другой не захотел.
Прошло восемь лет.
Мне восемнадцать. Лариса всё так же работает ночами, только теперь не в казино, а крупье в подпольном клубе на окраине. Приходит в шесть утра, снимает туфли в коридоре и идёт варить кофе. Я уже сплю редко: учусь на вечернем, днём подрабатываю курьером на старом мотоцикле, который мы с ней вместе чинили два лета подряд.
Мы всё ещё не называем друг друга мамой и сыном. Но когда кто-то в компании спрашивает: «А где твои родители?» я отвечаю: «Дома одна ждёт», и это правда.
Год назад она заболела. Сначала кашель, потом кровь в раковине. Я нашёл её утром на полу в ванной: сидит, прислонившись к унитазу, и курит, будто так и надо. В больнице сказали: рак лёгких, третья стадия. Она выслушала, кивнула и попросила сигарету у медсестры прямо в коридоре.
Я орал на неё первый раз в жизни. Кричал, что она идиотка, что бросит меня опять, что я не хочу снова один. Она смотрела в стену и молчала. Потом достала из сумки пачку и протянула мне:
Докури за меня, когда помру. «Парламент», ментол. Я твои любимые помню.
Я швырнул пачку в окно. Мы не разговаривали три дня.
Химия её выматывала. Волосы вылезли клочьями, она стала похожа на подростка: худющая, глаза огромные. Я брал подработки ночами, чтобы платить за лекарства, которые страховка не покрывала. Приходил домой — она спит на диване в моей футболке, потому что свои стали велики. На столе записка: «Не шуми, мудак, голова болит».
Однажды ночью я вернулся, а она сидит на кухне в полной темноте. Только красная точка сигареты. Я включил свет — она вся в крови. Нос пошла, не могла остановить. Я схватал полотенце, прижимал, звонил в скорую.
Она оттолкнула телефон и сказала тихо:
Не надо. Хватит.
Я сел рядом на пол. Мы молчали. Кровь капала на линолеум.
Помнишь, как я тебя забрала? — спросила она. Голос хриплый, почти шёпот.
Помню.
Тогда я думала: пусть хоть один человек в моей жизни не станет таким же дерьмом, как все. Получилось?
Я взял её руку. Пальцы ледяные.
Получилось, Ларис.
Она улыбнулась. Первый раз за полгода.
Тогда всё. Я устала, Артём.
Она умерла через две недели. В хосписе, ночью. Я держал её за руку, пока она не стала совсем лёгкой. Последнее, что сказала:
Не хорони в закрытом гробу. Хочу, чтобы ты меня запомнил живой. И не плачь, сука. Ты же мужик.
На похоронах было семеро: я, два её коллеги из клуба, соседка тётя Галя и трое пацанов с моего курса, которых я когда-то учил драться. Отец не пришёл. Я и не звонил.
На поминках тётя Галя поставила на стол её любимую кружку с отколотой ручкой и сказала:
Девочка-то бездетная была. А вот поди ж ты.
Я вышел покурить на крыльцо. В кармане лежала та самая пачка «Парламента» ментол, которую она мне когда-то сунула. Я достал одну, закурил. Горько, до слёз.
С тех пор прошло полгода. Я живу в нашей квартире один. Раскладушку давно выкинул, купил нормальную кровать. На стене висит её фотография: стоит у «волги», снег, шуба нараспашку, смотрит прямо в объектив. Под фотографией надпись её почерком: «Не облажайся, пацан».
Каждое утро я варю кофе в той самой кастрюле. Один раз в неделю покупаю пирожки в ларьке, ставлю у её фотографии. Иногда разговариваю вслух:
Двойку не принёс, Ларис. Не переживай.
Иногда просто молчу и курю на балконе ментоловые.
Она так и не стала мне мамой по крови. Но когда люди спрашивают, кто меня вырастил, я отвечаю коротко:
Мать. Лучшая, какая у меня была.
И никто не спорит.