Катя знала, что семья её жениха, Димы, — люди не просто обеспеченные, а по-настоящему богатые. Не нувориши, кичащиеся деньгами на каждом углу, а потомственная интеллигенция с «фамильным серебром», коллекцией живописи и счетами в швейцарских банках. Их фамилия имела вес в высших кругах общества, где всё решалось на закрытых приёмах и в светских гостиных. Дима был другим — простым, открытым, влюблённым в неё до беспамятства. Они встретились в книжном магазине, где он искал редкое издание Бродского для своей коллекции, а она консультировала покупателей в рамках благотворительной акции библиотеки. Между ними мгновенно вспыхнула та самая искра, которую невозможно спланировать или купить.
Дима ухаживал красиво, но ненавязчиво. Он дарил ей книги, водил в театры, гулял с ней по ночному городу, рассказывая о своих мечтах. Он хотел открыть издательство, печатать хорошую литературу, не гнаться за коммерческим успехом. Катя слушала его, затаив дыхание, понимая, что встретила родственную душу. Она и сама мечтала о том, чтобы её библиотека стала центром культурной жизни района, чтобы дети читали не только школьную программу, а взрослые возвращались к классике.
Полгода они встречались почти тайно. Дима не торопился знакомить её с родителями, и Катя это чувствовала. Она видела, как он напрягается, когда она невзначай спрашивает о его семье. Наконец, он признался: боится реакции матери. Элеонора Викторовна всегда мечтала, что её единственный сын женится на дочери их друзей-аристократов, на девушке из «своего круга», которая умеет вести себя на приёмах, говорит на трёх языках и разбирается в тонкостях этикета.
— Но я люблю тебя, Катюша, — говорил он, целуя её руки. — И мама просто обязана это понять. Ты умная, добрая, настоящая. Таких, как ты, больше нет.
Первая встреча в их загородном особняке, напоминающем скорее дворец, чем обычный дом, стала для Кати настоящим испытанием. Её встретили в огромном холле с мраморной лестницей, люстрами из венецианского стекла и портретами предков в золочёных рамах. Она почувствовала себя Золушкой, случайно забредшей на королевский бал в своих простых туфлях.
Отец Димы, Сергей Николаевич, оказался солидным мужчиной с усталыми, но добрыми глазами. Он задавал вежливые, формальные вопросы о её работе, образовании, увлечениях. Катя чувствовала, что он скорее равнодушен к её персоне, чем враждебен. А вот мать Димы, Элеонора Викторовна, с самого первого взгляда источала холодное, презрительное высокомерие. Она была безукоризненно одета, причёсана и накрашена. Каждая деталь её образа — от жемчужного колье до французского маникюра — кричала о статусе и деньгах. Она окинула Катю оценивающим взглядом, задержавшись на её скромном платье из масс-маркета, простом маникюре и недорогих туфлях на невысоком каблуке.
— Катерина, — протянула она, и в её голосе звенел металл. — Дима говорил, вы работаете… в библиотеке? Какое милое, непыльное занятие. Почти хобби для образованных домохозяек.
Катя сглотнула комок в горле. Её работа заведующей небольшим, но уютным районным филиалом была её гордостью. Она устраивала литературные вечера, детские чтения, встречи с писателями, выбивала гранты на новые книги и компьютеры. Это было не хобби, а призвание, дело всей её жизни.
— Это полноценная работа, Элеонора Викторовна, — тихо, но твёрдо ответила она. — Я её очень люблю. Мы помогаем людям находить книги, знания, развиваться.
— Разумеется, — уголки губ будущей свекрови едва заметно дрогнули в снисходительной усмешке. — Каждому своё. Кто-то управляет корпорациями, строит империи, а кто-то выдаёт книги в читальном зале. Главное, чтобы человек был счастлив на своём месте. Не у всех же амбиции.
Весь ужин прошёл в том же духе. Элеонора Викторовна с упоением рассказывала о дочерях своих подруг — блестящих девушках, которые заканчивали Оксфорд и Сорбонну, выходили замуж за европейских аристократов и крупных бизнесменов, управляли благотворительными фондами и открывали галереи современного искусства. Каждая история была как отравленная шпилька, нацеленная прямо в сердце Кати. Подтекст был прозрачен: «Посмотри, какими должны быть невесты для таких, как мой сын. А ты? Ты просто библиотекарша из рабочего района».
Катя чувствовала себя самозванкой, случайно попавшей в чужой мир, где все говорят на незнакомом ей языке денег, связей и статуса. Она пыталась есть, но каждый кусок застревал в горле. Дима, видя состояние невесты, пытался сгладить углы, переводил тему, защищал Катю, но его мать была неумолима. Она словно задалась целью показать этой «простушке» её истинное место — где-то далеко внизу социальной лестницы.
К концу вечера Элеонора Викторовна отвела сына в сторону — так, чтобы Катя слышала их разговор.
— Димочка, милый, ты ещё молод и неопытен. Эта девочка… она милая, не спорю. Но она совершенно не из нашего круга. Ты понимаешь, какие последствия это будет иметь для твоей карьеры, для нашей семьи? Наши друзья, партнёры… они не примут её. Она не знает, как себя вести, она…
— Мама, прекрати! — резко оборвал её Дима. — Я люблю Катю. И мне всё равно, что думают твои светские подружки.
— Сейчас тебе всё равно, — холодно ответила Элеонора Викторовна. — Но пройдёт время, страсть угаснет, и ты поймёшь, какую ошибку совершил. Я не позволю тебе разрушить свою жизнь.
Когда они уезжали, Катя не выдержала и расплакалась в машине.
— Дима, она меня ненавидит. Я ей никогда не понравлюсь. Может, она права? Может, я действительно не для тебя?
— Глупости, милая, — обнял её жених, целуя солёные слёзы на её щеках. — Мама просто… сноб. Она ко всем так относится сначала. Привыкнет. Дай ей время. Главное, что я тебя люблю. И я не откажусь от тебя. Никогда.
Но Катя чувствовала холодок в душе. Интуиция подсказывала ей: это только начало. Элеонора Викторовна не из тех женщин, кто сдаётся без боя. И она оказалась права.
Элеонора Викторовна не собиралась привыкать к «неподходящей» невестке. Напротив, она объявила настоящую войну, не стесняясь в средствах. Эта война была тихой, но безжалостной.
Сначала это были «случайные» встречи. Элеонора Викторовна могла заявиться в библиотеку в самый разгар рабочего дня в сопровождении своих напудренных, высокомерных подруг в норковых шубах. Они проходили по залам, громко, на весь читальный зал, обсуждая ветхость здания, скудный книжный фонд, допотопные компьютеры и «жалкие зарплаты бюджетников, на которые можно разве что на хлеб с водой перебиваться». Катя краснела от унижения перед коллегами и читателями, но ничего не могла сказать — формально гости имели право находиться в публичной библиотеке.
Потом начались звонки. Элеонора Викторовна звонила Диме по три-четыре раза в день, часами рассказывая, какая Катя ему не пара. «Она же нищенка, Дима! У неё за душой ни гроша! Ни квартиры своей, ни машины, ни сбережений. Живёт в съёмной однушке на окраине! Она просто охотница за твоими деньгами, неужели ты не видишь? Она хочет выйти замуж за богатого дурачка и жить припеваючи, ничего не делая! Одумайся, пока не поздно!» — кричала она в трубку истерично.
Дима отбивался, злился, просил мать прекратить этот кошмар, но всё было тщетно. Элеонора не останавливалась. Она стала приходить к нему в офис, устраивать скандалы, рыдать, угрожать, что лишит его наследства, вычеркнет из завещания, разорвёт все отношения. Она манипулировала его чувством вины, напоминала, как тяжело рожала его, как воспитывала одна, пока отец пропадал на работе, как вкладывала в его образование.
Когда слова перестали действовать, Элеонора Викторовна перешла к более грязным методам. Она наняла частного детектива из элитного агентства, чтобы тот раскопал хоть какой-то компромат на Катю — любовников, долги, тёмное прошлое, что угодно. Детектив, опытный профессионал, честно отработал немалый гонорар. Он следил за Катей три недели, проверял её связи, финансы, биографию.
Результаты разочаровали заказчицу. Выяснилось, что Катя из простой, честной семьи: отец — слесарь на заводе, мать — медсестра в районной поликлинике. Живут скромно, но достойно в старой «двушке» на окраине города. Катя — их единственная дочь, закончила университет с красным дипломом, никаких тёмных пятен в биографии. Никаких богатых любовников, никаких долгов, никаких скрытых мотивов. Идеальная девушка. Правда, удручающе бедная по меркам семьи Димы.
Отсутствие компромата не остановило Элеонору. Она решила его создать. Внезапно до Димы стали доходить странные слухи. То один друг «случайно» видел Катю в дорогом ресторане с каким-то солидным мужчиной средних лет (на самом деле это был её двоюродный брат, приехавший из другого города на пару дней повидаться с роднёй). То другой знакомый «слышал краем уха», как она хвасталась подруге в кафе, что скоро «окрутит богатого дурачка и заживёт как королева». То кто-то из коллег Димы намекал, что видел её профиль на сайте знакомств с пометкой «ищу обеспеченного мужчину для серьёзных отношений».
Ложь была грубой, топорной, но постоянное её повторение из разных источников начало действовать как медленный яд. Дима верил Кате, но червь сомнения всё же завёлся в его душе. Он стал задавать странные вопросы, ревновать, проверять её телефон. Катя чувствовала, как их отношения медленно отравляются этим ядом клеветы.
Она перестала спать по ночам, вздрагивала от каждого звонка, боялась выходить из дома. На работе коллеги стали коситься на неё с любопытством — слухи о том, что простая библиотекарша крутит роман с миллионером, а его мать против этого брака, разнеслись по всему району. Любовь к Диме была единственным, что держало Катю на плаву, но и этот спасательный круг, казалось, вот-вот уйдёт под воду.
Апогеем стал официальный ужин, посвящённый помолвке. Дима настоял на нём, несмотря на протесты матери. Он верил, что публичное объявление их отношений заставит Элеонору Викторовну смириться с неизбежным. Он ошибался.
Ужин проходил в ресторане, арендованном целиком для этого события. Были приглашены все родственники, друзья семьи, деловые партнёры отца. Человек пятьдесят собрались за длинными столами, уставленными хрусталём, серебром и изысканными блюдами. Катя сидела рядом с Димой, сжимая его руку под столом. Она чувствовала на себе десятки любопытных, оценивающих взглядов.
Элеонора Викторовна была подчёркнуто любезна весь вечер, но в её глазах плескался холодный триумф. Катя понимала: что-то должно произойти. И она не ошиблась.
В разгар вечера, когда гости расслабились от шампанского и вина, Элеонора Викторовна поднялась из-за стола с бокалом в руке.
— Дорогие друзья, — начала она торжественно. — Я хочу произнести тост за нашего Диму и его… избранницу. Катерина — девушка из народа, из простой рабочей семьи. Скромная, непритязательная. У неё нет ни громкой фамилии, ни состояния, ни связей в обществе. Но, как мне кажется, у неё есть другие качества.
Она сделала многозначительную паузу, наслаждаясь всеобщим напряжённым вниманием.
— К сожалению, не все эти качества достойны уважения. Мой сын влюблён и слеп, но я — его мать, и я не могу молчать, когда вижу, что моего ребёнка обманывают. Эта девушка…
Голос её дрогнул от напускной драматичности.
— Эта девушка была уличена в недостойном поведении! У меня есть неопровержимые доказательства её связи с женатым мужчиной!
Она эффектно бросила на белоснежную скатерть пачку фотографий. На них Катя разговаривала у подъезда с соседом по лестничной клетке — семидесятилетним профессором Марковым, которому она иногда помогала донести сумки из магазина или забрать посылку с почты. Фотографии были сделаны с такого угла и в таком ракурсе, что создавалось впечатление интимной близости — склонённые головы, её рука на его плече.
В зале повисла гробовая тишина. Гости с жадным любопытством рассматривали фото, переглядывались, перешёптывались. Катя смотрела на эти снимки, потом на торжествующее, злорадное лицо свекрови, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Унижение было настолько сильным, публичным, беспощадным, что у неё перехватило дыхание. В горле встал ком, перед глазами поплыло.
Она ничего не сказала в своё оправдание. Просто медленно встала из-за стола и, не глядя ни на кого, вышла из зала. Потом из ресторана. На улице она поймала такси и уехала.
Дима бросился за ней, догнал у выхода, но она его не слушала.
— Катя, это же бред, подстава! Я тебе верю! Это же профессор Марков, я его знаю!
— Дело не в том, веришь ты или нет, Дима, — сквозь слёзы, едва выговаривая слова, прошептала она. — Я так больше не могу. Твоя мать меня уничтожит, растопчет, опозорит. Я ухожу. Ради твоего же блага. И своего спокойствия. Прости. Я люблю тебя, но этого недостаточно.
Она села в такси и уехала, оставив его стоять под падающим снегом с протянутой рукой. Катя вернулась в свою маленькую съёмную квартирку, легла на кровать и проплакала всю ночь. Она любила Диму больше жизни, но понимала, что эта война её окончательно сломает. Она решила сдаться. Элеонора Викторовна победила.
Следующие несколько дней прошли как в тумане забытья. Катя взяла больничный на работе, не отвечала на звонки, лежала в темноте и пыталась найти силы жить дальше. Дима звонил и писал десятки раз в день, приезжал, стоял под окнами, умоляя выйти и поговорить. Она не открывала дверь.
Она собрала все его подарки — книги с дарственными надписями, украшения, фотографии — сложила в коробку и написала прощальное письмо. Короткое, но полное боли: «Я люблю тебя. Но твоя мать никогда не примет меня. Я не хочу стать причиной раскола в твоей семье. Будь счастлив. Катя».
Она собиралась отнести это ему, попрощаться в последний раз и исчезнуть из его жизни навсегда. Может, переехать в другой город, начать всё с чистого листа, забыть эту любовь и эту боль.
В один из таких серых, безрадостных вечеров раздался звонок. Незнакомый номер с длинным международным кодом. Катя хотела сбросить, но какое-то внутреннее чувство заставило её ответить.
— Алло?
— Мисс Екатерина Романовна Орлова? — произнёс мужской голос с лёгким французским акцентом, но на безукоризненном русском.
— Да, это я. Кто вы?
— Меня зовут Жан-Пьер Дюбуа. Я представляю международную нотариальную контору «Дюбуа и партнёры» в Женеве, Швейцария. Я веду дела вашей семьи со стороны вашей покойной бабушки по материнской линии. Я звоню вам по поводу наследства вашего двоюродного деда, господина Алена Мишеля Ришара, скончавшегося три месяца назад.
Катя замерла, прижав телефон к уху. Двоюродный дед? Она смутно, словно сквозь пелену времени, помнила рассказы бабушки о её старшем брате Аркадии, которого вся семья считала погибшим на войне. Но он, оказывается, выжил, попал во французский плен, а после войны остался во Франции, женился там на богатой наследнице-француженке, принял католичество, сменил имя на Ален Ришар и оборвал все связи с советской роднёй. Его считали давно умершим. О нём почти не вспоминали.
— Простите, но вы уверены, что не ошиблись адресом? Мой дед… я думала, он умер много лет назад, ещё в девяностых.
— Ален Мишель Ришар, урождённый Аркадий Романович Орлов, — чётко произнёс нотариус. — Родился в тысяча девятьсот двадцать втором году в городе Ленинграде, СССР. Эмигрировал во Францию в тысяча девятьсот сорок шестом. Скончался в своём поместье близ Ниццы седьмого сентября этого года в возрасте девяноста пяти лет. Последние годы он тяжело болел, страдал от потери памяти, но перед смертью пришёл в ясное сознание и распорядился разыскать своих российских родственников.
Катя опустилась на диван. Голова шла кругом.
— Но причём здесь я? У него же наверняка была семья во Франции?
— Его жена, Мадлен Ришар, умерла пятнадцать лет назад. Их единственный сын погиб в автокатастрофе двадцать лет назад. Внуков не было. Таким образом, согласно французскому и швейцарскому законодательству о наследовании, а также согласно последней воле покойного, единственной законной наследницей всего его состояния являетесь вы, мадемуазель Орлова, как ближайшая кровная родственница по восходящей линии.
— Какого… состояния? — почти шёпотом спросила Катя.
Нотариус слегка прокашлялся, словно готовясь произнести нечто важное.
— Это довольно значительные активы, мадемуазель. Контрольные пакеты акций в трёх крупных европейских промышленных концернах, специализирующихся на фармацевтике и высоких технологиях. Недвижимость: поместье в Ницце, две квартиры в Париже, шале в швейцарских Альпах и вилла на Лазурном Берегу. Коллекция живописи импрессионистов, оценённая аукционным домом Сотбис. А также банковские счета в швейцарских и французских банках. Общая оценочная стоимость наследственной массы…
Он назвал цифру. Катя услышала её и на мгновение потеряла способность дышать.
Эта цифра была не просто большой. Она была астрономической, невероятной, нереальной. Она была в десятки, если не в сотни раз больше всего состояния семьи Димы вместе взятой — с их особняками, яхтами, бизнесом и «фамильным серебром».
— Мы просим вас в течение ближайших двух недель прибыть в Женеву для официального вступления в права наследования. Все необходимые документы — приглашение, визовые документы, копии завещания — мы вышлем вам курьерской службой завтра. Также мы готовы оплатить ваш перелёт бизнес-классом и проживание в отеле. Если у вас возникнут вопросы, вот мои контактные данные.
Катя молча записала телефон и электронную почту дрожащей рукой. Когда звонок закончился, она ещё минут десять сидела, уставившись в стену. Потом тихо, истерично рассмеялась. Ирония судьбы была настолько жестокой и одновременно справедливой, что хотелось и плакать, и смеяться одновременно. «Нищенка», «охотница за деньгами», «девушка из народа, у которой за душой ни гроша»…
Что-то внутри неё изменилось. Это была не радость от внезапного богатства и не эйфория. Это была холодная, звенящая, как сталь, ярость. Ярость и новая, невиданная уверенность в себе. Она больше не была жертвой, которую можно унижать, топтать и выбрасывать как ненужную тряпку. Она была наследницей огромного состояния. Она была богаче всех этих снобов, вместе взятых.
Катя посмотрела на коробку с подарками Димы, на прощальное письмо, потом на свой телефон. Она набрала номер Димы. Он ответил на первом гудке.
— Катя! Боже, наконец-то! Я так волновался! Где ты? Как ты?
— Дима, — её голос был спокоен, холоден и абсолютно уверен. — Я приеду к вам завтра. В полдень. Мне нужно поговорить с твоей матерью. Лично.
— Но… ты же хотела уйти…
— Я передумала. До завтра, любимый.
На следующий день ровно в двенадцать часов Катя подъехала к особняку на обычном такси. Она была одета в то же самое простое платье, что и на первой встрече. Она не хотела ничего доказывать нарядами. Её козырь был куда весомее любых бриллиантов.
Дверь ей открыл взволнованный, но счастливый Дима.
— Катюша! Я так рад, что ты приехала! Мы всё уладим, я обещаю!
В холле их уже ждала Элеонора Викторовна в роскошном халате с меховой оторочкой. На её лице была надменная, торжествующая улыбка победительницы.
— А, явилась, — протянула она презрительно. — Пришла просить прощения? Или всё-таки забрать свои пожитки? Я так и думала, что после того вечера ты больше не посмеешь показаться нам на глаза.
Катя посмотрела ей прямо в глаза, не мигая.
— Я пришла сказать вам, Элеонора Викторовна, что вы очень плохой стратег. И ваш детектив, которого вы наняли, — полный дилетант.
Свекровь удивлённо вскинула бровь.
— Что за дерзость? Как ты смеешь так со мной разговаривать, ты, нищая библиотекарша?
— Он копался в моём настоящем, в моей работе, в моих финансах, — продолжала Катя ледяным тоном. — Но совершенно упустил из виду моё прошлое. Мою семью. Мои корни. Например, моего двоюродного деда по материнской линии, который жил во Франции и оставил мне в наследство всё своё состояние.
Элеонора Викторовна скептически фыркнула.
— Какое состояние? Пенсию твоего деда-заводчанина? Старую развалюху в деревне? Не смеши меня, девочка. Ты думаешь, я поверю в эти сказки?
В этот момент Катя достала из сумочки телефон, включила громкую связь и запустила аудиозапись вчерашнего разговора с нотариусом. Голос Жана-Пьера Дюбуа, размеренно и чётко произносящий полное имя покойного Алена Ришара, перечисляющий активы — пакеты акций, названия европейских концернов, адреса недвижимости в Париже, Ницце, Альпах, и, наконец, ту самую астрономическую, невероятную сумму общей оценочной стоимости наследства, заполнил огромный холл особняка.
Улыбка медленно, как тающий лёд, сползала с лица Элеоноры Викторовны. Глаза её расширялись от ужаса и абсолютного неверия. Лицо побледнело, потом покрылось красными пятнами. Когда прозвучала итоговая цифра, она схватилась за сердце и пошатнулась. Её мир, тщательно выстроенный на деньгах, статусе и снобизме, рухнул в одно мгновение. «Нищенка», которую она с таким садистским упоением травила, унижала и выставляла на посмешище, оказалась неизмеримо, несопоставимо богаче её самой. Богаче всей их семьи. Весь её высокомерный снобизм, вся её гордость оказались жалким пшиком, смешной претензией нищего перед миллиардером.
— Это… это какая-то ошибка, мошенничество, — пролепетала она хрипло, хватаясь рукой за стену. — Это невозможно!
— Никакой ошибки, Элеонора Викторовна, — ледяным, спокойным тоном произнесла Катя. — Мои личные юристы из международной конторы уже занимаются оформлением всех документов. Через две недели я лечу в Женеву вступать в права наследования. Так что позвольте мне дать вам один дружеский совет, от сердца к сердцу. Никогда, слышите, никогда не судите о книге по обложке. Особенно, если сами работаете не в библиотеке и в книгах не разбираетесь.
Она повернулась к застывшему в шоке Диме и улыбнулась ему — первый раз за много дней тепло и искренне.
— А с тобой, любимый мой, мы поговорим позже. Нам нужно решить, где мы будем жить после свадьбы. Париж, Женева, Ницца? Или, может быть, купим что-то здесь, в Москве, но уже действительно стоящее? Твой родительский дом кажется мне немного… тесноватым. И атмосфера здесь, знаешь ли, не самая приятная.
Она взяла ошеломлённого Диму под руку и, не оборачиваясь на окаменевшую, побелевшую свекровь, повела его к выходу. Элеонора Викторовна так и осталась стоять посреди своего роскошного холла, в котором она внезапно почувствовала себя бедной, ничтожной родственницей. Высокомерная хозяйка жизни, привыкшая унижать других, прикусила язык. И, кажется, прикусила его очень больно и на очень, очень долгое время.