Ключ не проворачивался. Алёна дёрнула его раз, другой, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Командировка выдалась изматывающей: три города за пять дней, переговоры, презентации, бесконечные перелёты. Всё, о чём она мечтала — горячая ванна и тишина.
Замок наконец поддался, но что-то было не так. Дверь открылась слишком легко, словно её уже кто-то отпирал изнутри. И запах. Густой, тяжёлый аромат жареной рыбы ударил в ноздри ещё с порога.
Алёна замерла на пороге собственной квартиры.
В прихожей стояли чужие тапочки. Войлочные, с вышитыми ромашками, явно купленные на рынке лет десять назад. Рядом — клетчатая хозяйственная сумка, набитая какими-то банками. На вешалке висело пальто, которое она узнала бы из тысячи: серое, с облезлым воротником из искусственного меха.
Свекровь.
Из кухни донёсся звон посуды и бодрый голос:
— Костенька, иди кушать! Караси готовы, с корочкой, как ты любишь!
Алёна медленно сняла туфли, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она не предупреждала о раннем возвращении — хотела сделать мужу сюрприз. Получается, сюрприз получила она сама.
Кухня встретила её клубами пара и картиной, от которой перехватило дыхание. Её свекровь, Зинаида Павловна, хозяйничала у плиты так, будто прожила здесь всю жизнь. На столе громоздились тарелки с едой: миска квашеной капусты, нарезанное сало, банка с мутным рассолом. Костя сидел за столом, уплетая жареную рыбу и запивая её тем самым рассолом прямо из банки.
— Алёна? — он поперхнулся, увидев жену в дверях. — Ты же завтра должна была…
— Переговоры закончились раньше, — она старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Что здесь происходит?
Зинаида Павловна обернулась, держа в руке сковородку с шипящей рыбой. На её лице не было ни тени смущения — только снисходительная улыбка, какой одаривают неразумных детей.
— Ой, невестушка приехала! А мы тут с Костенькой холостякуем. Проходи, садись, я тебе тоже положу. Худая какая стала, одни кости. Кормить тебя некому, вот и сохнешь.
Алёна перевела взгляд на мужа. Тот старательно изучал содержимое своей тарелки, избегая её глаз.
— Костя, — произнесла она тихо, — почему твоя мать в нашей квартире?
— Ну, мам приехала погостить… — он замялся, ковыряя рыбу вилкой. — У неё там в посёлке отопление отключили, батареи холодные. Я не мог её на холоде оставить.
— Погостить? — Алёна обвела взглядом кухню.
На подоконнике, где раньше стояли её любимые орхидеи, теперь красовались пластиковые контейнеры с какой-то рассадой. Сами орхидеи она обнаружила в углу, сваленные в картонную коробку, с обломанными стеблями и засохшими корнями.
— Что с моими цветами? — голос дрогнул.
— А, эти? — свекровь махнула рукой. — Убрала я их. Место занимают, а толку никакого. Ни запаха, ни пользы. Вот рассада — другое дело. Помидорки, огурчики. К лету высадим на даче, будут свои овощи.
— У нас нет дачи, — процедила Алёна.
— Так купите! — бодро отозвалась свекровь. — Чего деньги зря тратить? Вон, Костя говорит, ты в командировки мотаешься, зарабатываешь. А на что? На эти цветочки бесполезные? На тряпки свои? Нормальные люди землю покупают, хозяйство заводят.
Алёна почувствовала, как к горлу подступает ком. Те орхидеи она выращивала три года. Привезла черенки из Тайланда, выхаживала, как детей. А теперь они валялись в коробке, превратившись в мусор.
— Костя, — она повернулась к мужу, — на сколько твоя мама приехала?
Он замялся, переглянувшись со свекровью.
— Ну, пока отопление не дадут…
— То есть на неопределённый срок?
— Алён, ну что ты начинаешь? — Костя наконец поднял глаза. — Мама — не чужой человек. Что, мне родную мать на холоде бросить? Она же старенькая.
— Это кто тут старенький? — возмутилась Зинаида Павловна, которой не было и шестидесяти. — Я ещё о-го-го! Вон, всю квартиру вам отдраила, пока ты в своих командировках прохлаждалась. Бардак тут был — страшно смотреть.
— Бардак? — Алёна почувствовала, как внутри лопается какой-то предохранитель.
Она прошла в гостиную. То, что она увидела, заставило её схватиться за дверной косяк.
Её дизайнерский интерьер, над которым она работала полгода, подбирая каждую деталь, превратился в декорации из девяностых. На диване, обтянутом итальянской кожей, лежало вязаное покрывало кислотно-оранжевого цвета. На стенах появились какие-то дешёвые картины с лебедями и водопадами в пластиковых рамках. Её минималистичные полки были забиты фарфоровыми слониками, хрустальными вазочками и прочим хламом.
— Красота, правда? — свекровь появилась за спиной. — А то голо у вас было, как в морге. Ни уюта, ни души. Теперь другое дело — сразу видно, что люди живут.
Алёна молча прошла в спальню.
Здесь катастрофа достигла своего апогея. Её шёлковое постельное бельё исчезло. Вместо него на кровати красовался застиранный комплект в мелкий цветочек, явно привезённый свекровью из посёлка. На прикроватной тумбочке стояла икона и лежала потрёпанная Библия.
— Бельё ваше я в стирку закинула, — пояснила Зинаида Павловна, заглянув в дверь. — Скользкое какое-то, неудобное. И холодное. Как на нём спать — не понимаю. Вот ситчик — другое дело. Тело дышит.
Алёна открыла шкаф. Её одежда была сдвинута в угол, а половину пространства занимали чужие вещи: халаты, ночные рубашки, какие-то кофты.
— Ты переложила мои вещи?
— Ну а куда мне было? Не в коридоре же мне из чемодана доставать. Я, между прочим, не на один день приехала. Костя сказал — живи сколько нужно. Правда, сынок?
Костя стоял в коридоре, не решаясь войти в спальню.
— Алён, ну мам же негде больше… Давай обсудим?
— Обсудим? — Алёна развернулась к нему. — Ты пустил свою мать в мою квартиру без моего ведома. Она выбросила мои цветы, переставила мою мебель, заняла мой шкаф. И ты предлагаешь это обсудить?
— Почему сразу «твою»? — обиделся Костя. — Мы женаты, это наша общая квартира.
— Эта квартира куплена на мои деньги за два года до нашего знакомства. Ты здесь только прописан.
Зинаида Павловна поджала губы:
— Вот оно как. Попрекаешь, значит. Мой сын для тебя — никто? Он тебе крышу чинит, машину ремонтирует, а ты ему квадратные метры считаешь?
Алёна прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Голова раскалывалась после перелёта, а тут ещё этот цирк.
— Зинаида Павловна, — начала она максимально ровным тоном, — я устала с дороги. Мне нужно принять душ и отдохнуть. Давайте завтра всё обсудим.
Она прошла в ванную — единственное место, которое ещё могло остаться нетронутым.
Но нет. На полочке, где раньше стояла её косметика, теперь громоздились баночки с какими-то мазями, пузырьки с валерьянкой и облепиховым маслом. Её шампуни и гели были сдвинуты под раковину. На крючке висел чужой халат, а в стакане для зубных щёток торчала щётка свекрови — растрёпанная, с погнутыми щетинками.
Алёна взяла эту щётку двумя пальцами и вышла из ванной.
— Это что? — спросила она, демонстрируя находку.
— Моя щётка, — спокойно ответила Зинаида Павловна. — А что?
— Она стоит в стакане вместе с нашими. Вы понимаете, что это негигиенично?
Свекровь расхохоталась:
— Ой, какие мы нежные! Негигиенично ей! Да мы с сестрой всю жизнь одной щёткой чистили — и ничего, зубы целые. А вы, молодые, совсем с ума посходили. Микробов боитесь, а сами на каждом углу целуетесь.
— Мама, может, правда, свой стаканчик заведёшь? — робко вмешался Костя.
— Что? — свекровь уставилась на сына так, будто он предложил ей прыгнуть с балкона. — Ты на её сторону встаёшь? Я тебя растила, ночей не спала, последний кусок отдавала — а ты мне про стаканчики?!
Её голос начал дрожать, глаза подозрительно заблестели. Алёна знала этот приём — свекровь включала его каждый раз, когда что-то шло не по её плану.
— Мама, я не про стаканчики, — заюлил Костя. — Просто Алёна устала…
— Устала она! А я не устала? Я в автобусе восемь часов тряслась, чтобы к сыночку приехать, а тут меня как собаку встречают! — Зинаида Павловна схватилась за сердце и осела на стул. — Воды… Дайте воды… Давление подскочило…
Костя метнулся на кухню за водой. Алёна стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на это представление. Свекровь приоткрыла один глаз, чтобы оценить эффект, и, убедившись, что жена сына не бросилась за каплями, застонала громче.
— Врача… Вызовите врача… Сердце прихватило…
— Может, заодно нотариуса? — холодно поинтересовалась Алёна. — Завещание составить?
Зинаида Павловна мгновенно выпрямилась, забыв про сердце:
— Что ты сказала?!
— Я сказала то, что сказала. Хватит разыгрывать спектакли. У вас всё хорошо со здоровьем — вон как бодро по моей квартире скачете, мебель двигаете.
— Костя! — взвизгнула свекровь. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?! Она меня выгоняет! Родную мать твою!
Костя вернулся с водой и растерянно переводил взгляд с матери на жену.
— Алёна, ну зачем ты так? Мама правда плохо себя чувствует…
— Твоя мама, — чётко произнесла Алёна, — за неделю моего отсутствия превратила мою квартиру в филиал деревенского дома культуры. Она выбросила мои вещи, заняла моё пространство и ведёт себя так, будто я тут в гостях. И ты хочешь, чтобы я это терпела?
— Но куда ей идти? — Костя развёл руками. — На улицу?
— У неё есть квартира в посёлке. С отоплением или без — это её проблемы. Пусть обогреватель купит.
— Бессердечная! — прошипела свекровь, сверля невестку глазами. — Я всегда знала, что ты не любишь Костю. Тебе только его зарплата нужна!
Алёна не выдержала и расхохоталась. Истерически, зло.
— Зарплата? Его зарплаты хватает на бензин и обеды. Эту квартиру купила я. Ремонт сделала я. Мебель выбирала я. А теперь я должна делить свой дом с женщиной, которая меня ненавидит?
— Алён, ты перегибаешь… — начал Костя.
— Я перегибаю?! — она шагнула к нему. — Я пять лет терплю эти приезды, эти нравоучения, эти «а вот у соседки невестка» и «а когда внуки». Я молчала, когда она учила меня готовить. Молчала, когда она рылась в моих вещах. Молчала, когда она названивала тебе по пять раз в день. Но это, — Алёна обвела рукой квартиру, — это уже слишком.
— Костенька, — свекровь снова включила дрожащий голос, — сынок, она меня ненавидит. Я же вижу. Она тебя от меня отвернуть хочет. Выбирай: или я, или она.
Повисла тишина. Костя стоял посередине коридора, и Алёна видела, как ходят желваки на его скулах. Он переводил взгляд с матери на жену и обратно, словно надеялся, что кто-то из них сейчас рассмеётся и скажет, что это шутка.
— Мам, ну зачем так сразу… — промямлил он. — Давайте просто успокоимся…
— Нет, — отрезала Алёна. — Никаких «успокоимся». Я хочу, чтобы завтра утром твоя мама уехала. Это не обсуждается.
Зинаида Павловна встала, выпрямившись во весь свой небольшой рост. В её глазах полыхала ненависть.
— Хорошо, — процедила она. — Уеду. Но запомни, девочка: Костя — мой сын. Моя кровь. А ты — никто. Временное явление. Он тебя бросит, как бросил Светку, как бросил Маринку. Потому что ты — пустоцвет. Детей родить не можешь, семью строить не умеешь. Только квадратными метрами меряешься.
Каждое слово било наотмашь. Алёна почувствовала, как кровь отливает от лица. Тема детей была болезненной — они с Костей пытались уже два года, но ничего не получалось.
— Мама! — Костя схватил мать за руку. — Хватит!
— Что «хватит»?! Правду говорю! Посмотри на неё — тридцать два года, а ни одного ребёнка. Сухарь! Карьеристка! Ей работа важнее семьи. А ты при ней как дурачок: ни голоса, ни слова. Она тебя под каблуком держит, а ты и рад.
Алёна молча прошла в прихожую. Её руки не дрожали, когда она открыла дверь и повернулась к свекрови.
— Выметайтесь. Сейчас.
— Что? — Зинаида Павловна опешила. — Ты… Ты серьёзно?
— Абсолютно. У вас пять минут, чтобы собрать вещи. Или я вызываю полицию.
— Костя! — взвизгнула свекровь. — Скажи ей!
Но Костя молчал. Он стоял в коридоре и смотрел в пол, как провинившийся школьник. И в этот момент Алёна поняла: он не скажет ничего. Не потому что боится мать, и не потому что не любит жену. Просто ему удобнее молчать. Удобнее быть слабым. Удобнее, чтобы женщины вокруг него грызлись, а он оставался в стороне, хорошим для всех.
— Знаешь что, Костя, — сказала она, и голос её звучал устало, — собирайся тоже. Отвези мать на вокзал и оставайся у неё. Мне нужно подумать.
— Алён, ты чего? — он наконец поднял глаза. — Мы же можем договориться…
— Нет. Не можем. Я пять лет договаривалась. Пять лет шла на компромиссы. А сегодня я поняла: ты никогда не выберешь меня. Ты всегда будешь маминым сыночком. Даже если это разрушит наш брак.
Свекровь торжествующе улыбнулась:
— Вот! Я же говорила! Она тебя бросит!
— Я не бросаю, — Алёна посмотрела ей в глаза. — Я освобождаюсь. От вас обоих. От этого цирка. От бесконечного вранья и манипуляций.
Она прошла в спальню и начала методично выбрасывать чужие вещи на кровать. Халаты, кофты, ночнушки — всё летело в кучу.
— Что ты делаешь?! — Зинаида Павловна влетела следом. — Это мои вещи!
— Именно. Забирайте их и уходите.
— Костя!!!
Но Костя уже понял, что проиграл. Он молча взял материну сумку и начал запихивать туда разбросанную одежду. Его движения были дёргаными, злыми.
— Ты пожалеешь, — бросил он, не глядя на жену. — Одна останешься, никому не нужная.
— Лучше одной, чем с тобой, — ответила Алёна.
Через двадцать минут квартира опустела. Алёна стояла посреди разгромленной гостиной и смотрела на дешёвые картины с лебедями, на фарфоровых слоников, на оранжевое покрывало. Всё это предстояло выбросить. Как и воспоминания о пяти годах брака, который оказался построенным на песке.
Она достала телефон и набрала номер подруги.
— Лен? Да, прилетела. Слушай, у тебя есть контакт хорошего адвоката по разводам?
Голос в трубке охнул, посыпались вопросы.
— Потом расскажу. Сейчас просто хочу выспаться. Впервые за пять лет — в своей кровати, на своём белье, в своей квартире. Без свекрови под боком.
Она отключилась и подошла к окну. Внизу, во дворе, Костя грузил материны сумки в багажник. Зинаида Павловна что-то выговаривала ему, размахивая руками. Типичная сцена: властная мать и безвольный сын.
Алёна задёрнула шторы.
Завтра будет уборка. Послезавтра — замена замков. Через неделю — первая встреча с адвокатом.
Но сейчас она просто села на диван, стянула с него чужое оранжевое покрывало и швырнула в угол. Потом легла, прямо в одежде, и закрыла глаза.
Впервые за долгое время тишина в квартире не казалась ей пустой. Она казалась свободной.