Дверь хлопнула так, что в коридоре посыпалась штукатурка. Валентин швырнул сумку прямо на пол, не снимая ботинок, прошел на кухню. Снег с его куртки падал мокрыми хлопьями на линолеум.
— Ну и что это такое?! — его голос прогремел по всей квартире. — Я три недели пахал как проклятый, а ты тут что устроила? Свинарник какой-то!
Катя обернулась от раковины. Руки в мыльной пене, волосы растрепались, под глазами темные круги. Она как раз отмывала сковородку, которую забыла вчера вечером.
— Привет тебе тоже, — выдохнула она устало. — Можно было хотя бы поздороваться.
— Поздороваться?! — Валентин рывком распахнул холодильник. Внутри действительно было пусто — только пачка масла, два йогурта и вчерашний суп в кастрюльке. — Лентяйка, ты такая! Почему мать мою оставила? Холодильник пустой и грязно!
Катя сжала губы. Что-то внутри болезненно сжалось, но она промолчала. Валентин всегда возвращался из командировок таким — злым, придирчивым, будто весь мир ему должен.
— Твоя мать уехала еще неделю назад, — тихо сказала она, вытирая руки о полотенце. — К сестре своей, в Калугу. Я же тебе говорила.
— Говорила! — передразнил он. — А холодильник кто должен наполнять? Или я теперь сам готовить буду после двенадцати часов на объекте?
Зимний вечер за окном сгущался. По стеклу стекали капли растаявшего снега, и город за окном казался размытым, нечетким. Катя посмотрела на мужа — красное лицо, желваки ходят на скулах, глаза злые. Три года назад она бы расплакалась от таких слов. Два года назад — начала оправдываться. Год назад — просто ушла бы в комнату.
Сейчас она просто стояла и смотрела на него.
— Я работаю, Валя, — произнесла она ровно. — В поликлинике творится ад. Грипп по городу ходит, я две недели по двенадцать часов стою на ногах. Вчера пришла в десять вечера.
— Ну да, — он хмыкнул. — Медсестра нашлась. А дома кто должен порядок наводить? Смотри какая умная стала!
Он прошелся по кухне, заглядывая в шкафчики. Хлопал дверцами, бросал на стол пустые банки из-под круп. На плите еще стояла его любимая кастрюля — она собиралась сегодня сварить борщ, но не успела.
— Даже поесть нормально нечего! Приехал голодный, думал, жена хоть что-то приготовит к возвращению. А тут пустота!
Катя отвернулась к окну. За стеклом метель начинала разгоняться — ветер гнал снежные вихри вдоль домов, и фонари едва пробивались сквозь белую пелену. Она вспомнила, как сегодня еле доехала до дома. Автобус застрял в снежной каше на перекрестке, пришлось идти пешком. Ноги гудели, спина болела, хотелось только одного — лечь и не двигаться.
— В холодильнике суп, — сказала она, не оборачиваясь. — Могу разогреть.
— Суп! — фыркнул Валентин. — Позавчерашний небось! Мать три недели здесь жила, каждый день готовила. И дома чисто было, и поесть всегда было что. А ты даже продукты купить не можешь!
Она медленно обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, будто впервые видела. Валентин стоял посреди кухни в грязных ботинках, снег уже растаял и размазался по полу лужами. Куртка расстегнута, из-под нее торчит мятая рубашка. Лицо усталое, небритое, но злость в глазах не усталая — она свежая, будто только что родилась.
— Знаешь что, Валя, — начала она тихо. — Твоя мама действительно хорошо готовит. И убирается она замечательно.
Он кивнул, довольный, что она наконец это признала.
— Вот видишь! А ты…
— Но твоя мама, — перебила его Катя, и голос ее стал тверже, — не работает. Ей шестьдесят восемь лет, она на пенсии. Она может весь день заниматься домом.
— И что с того? — Валентин скрестил руки на груди. — Женщина должна успевать и то, и другое. Моя мать в твои годы и на заводе вкалывала, и дом вела, и меня с сестрой поднимала. А ты одна не справляешься!
Катя усмехнулась. Странная такая усмешка — невеселая, с горечью.
— Твоя мать, — медленно проговорила она, — в мои годы была замужем за твоим отцом. А твой отец, сколько я помню по фотографиям, был нормальным мужиком. Который жену любил и ценил.
Повисла пауза. Валентин нахмурился, не понимая, к чему она клонит.
— Ты что это вообще? — пробурчал он. — Отца моего не трогай.
— Я не трогаю, — спокойно ответила Катя. — Я просто говорю факты. Он твою мать не унижал. Он ей цветы дарил каждую пятницу. И никогда, слышишь, никогда не кричал на нее из-за пустого холодильника.
Валентин дернулся, словно его ударили.
— Я не кричу! Я просто… Я просто высказываю, что думаю! Имею право же!
— Имеешь, — кивнула она. — Конечно, имеешь. Только вот знаешь что…
Она замолчала, глядя, как за окном снег становится все гуще. Фонари почти скрылись за белой завесой. Город тонул в зимней ночи, и казалось, что весь мир съежился до размеров этой маленькой кухни, где двое людей стоят друг против друга, как незнакомцы.
— Что? — нетерпеливо бросил Валентин. — Договаривай уж!
Катя повернулась к нему. Лицо ее было бледным, но спокойным — пугающе спокойным.
— Я устала, — просто сказала она. — Очень устала.
Он махнул рукой.
— Все устали! Я тоже устал! Но это не повод дом запускать!
— Знаешь, Валя, — продолжила она, словно не слыша его, — я сегодня шла домой по этому чертову снегу. Два километра пешком, потому что автобус встал. И думала…
— О чем думала? — буркнул он, но в голосе появилось что-то настороженное.
— Думала о том, что раньше я спешила домой. Всегда. Даже когда сил не было, даже когда еле ноги волокла — я спешила. Потому что здесь был дом. Потому что здесь был ты.
Валентин молчал. Что-то в ее интонации заставило его замолкнуть.
— А сегодня я шла медленно, — Катя улыбнулась той же невеселой улыбкой. — Специально медленно. И думала — а зачем я вообще иду сюда? Чтобы услышать, какая я плохая? Чтобы снова почувствовать себя виноватой? За что, Валя? За то, что я тоже человек? За то, что у меня тоже есть усталость?
— Катька, ты чего это? — он нервно сглотнул. — Какие-то глупости говоришь.
— Не глупости, — покачала головой она. — Я действительно думала об этом. И знаешь, к чему пришла?
Она сделала паузу. За окном завыл ветер, и снег забарабанил в стекло частой дробью.
— Пришла к тому, что мне все равно. Совсем все равно. Пустой холодильник? Да, пустой. Грязно? Да, не успела убраться. И что? Что ты теперь сделаешь? Накричишь? Ну кричи. Мне уже не больно.
Валентин растерянно моргнул. Такой жены он не знал. Это всегда была Катя, которая переживала, которая оправдывалась, которая виновато опускала глаза. А эта… эта смотрела на него спокойно и отстраненно, будто он был не муж, а случайный попутчик в переполненном автобусе.
— Ты того… психуешь что ли? — пробормотал он неуверенно.
— Нет, — ответила Катя. — Просто я поняла кое-что важное. Поняла, что больше не хочу жить вот так.
И она прошла мимо него к двери. Валентин стоял посреди кухни, в луже от растаявшего снега, и не понимал, что происходит.
— Куда ты? — окликнул он. — Мы еще не закончили разговор!
Катя обернулась на пороге.
— Закончили, Валя. Закончили. Суп в холодильнике, если голодный. Разогреешь сам.
Дверь в спальню тихо закрылась. Валентин остался один на кухне, и впервые за много лет почувствовал, как холод пробирается не снаружи, а изнутри.
Валентин стоял на кухне еще минут десять, не в силах сдвинуться с места. Что-то пошло не так. Совсем не так, как обычно. Раньше Катя всегда… ну, она всегда понимала. Извинялась. Обещала исправиться. А сейчас эта холодность в голосе, этот взгляд — будто смотрела сквозь него, мимо него.
Он встряхнулся, разделся наконец, прошел в комнату. Катя лежала на кровати, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой. Он хотел было что-то сказать, но передумал. Полез за телефоном — нужно было матери позвонить, узнать, когда она вернется. Пусть приедет, наведет порядок в этом доме.
Набрал номер. Длинные гудки. Наконец мать ответила, голос у нее был странный — возбужденный, веселый даже.
— Валечка! Сынок! Как доехал?
— Нормально, — буркнул он. — Мам, ты когда обратно? Тут такое творится…
— Обратно? — переспросила она, и в трубке послышался смех. Женский смех, явно не материн. — Валюша, я же тебе говорила! Я к Людмиле приехала не просто так.
— К тете Люде, знаю, — он потер переносицу. — Ну и когда обратно?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Не скоро, сынок, — наконец произнесла мать, и голос ее зазвучал осторожно. — Я вообще-то собираюсь путешествовать.
— Путешествовать? — Валентин не понял. — Куда это?
— В круиз, Валечка. По Средиземному морю. Людмила нашла отличное предложение, на месяц. Представляешь? Италия, Греция, Турция…
Он опустился на диван в гостиной. Мать? Его мать? В круиз?
— Мам, ты чего? Какой круиз? Откуда деньги-то?
Она помолчала, потом вздохнула.
— Валюш, я дачу продала. Ну ту, что отец нам оставил. Помнишь, в Сосновке?
Валентин подскочил.
— Что?! Дачу?! Ты с ума сошла?!
— Валя, не кричи, — голос матери стал тверже. — Дача моя была. Отец мне завещал, помнишь? И я имею полное право распоряжаться ею, как хочу.
— Но… но мы туда каждое лето ездили! Я там с детства! Как ты могла?!
— Могла, — коротко ответила мать. — И знаешь что, сынок? Я много лет жила для вас. Для тебя, для сестры твоей. Готовила, убирала, нянчилась с внуками. А теперь мне шестьдесят восемь, и я хочу пожить для себя. Пока могу еще, пока ноги ходят.
Валентин молчал, не находя слов. Мать всегда была… ну, матерью. Она всегда была рядом. Всегда помогала. Она не могла вот так взять и…
— Ты меня бросаешь, что ли? — выдавил он из себя.
— Не бросаю, Валечка, — в голосе матери зазвучала мягкость. — Я же не умираю. Я просто хочу немного пожить по-другому. Съезжу в круиз, потом еще куда-нибудь. У Людмилы тут такие планы! Мы с ней в Прагу хотим весной…
— А кто дома будет? — перебил он. — Кто готовить будет, кто порядок наводить?
Долгая пауза. Очень долгая.
— Валя, — наконец сказала мать, и голос ее стал серьезным. — Тебе сорок три года. У тебя есть жена. Взрослая, работающая жена. Вы как-нибудь справитесь без меня.
— Ты видела, что тут творится?! — возмутился он. — Катька даже холодильник не может нормально наполнить! Она…
— Стоп, — оборвала его мать. — Остановись сейчас же. Катя — прекрасная женщина. Она работает медсестрой, помогает людям. Она устает не меньше тебя. И если в холодильнике пусто — сходи сам в магазин. Руки-ноги есть?
Валентин похолодел. Мать никогда с ним так не разговаривала. Никогда.
— Мам, ты это серьезно?
— Абсолютно серьезно, — она вздохнула. — Знаешь, Валечка, я три недели у вас пожила. И видела, как ты с Катей разговариваешь. Как ты ее пилишь за каждую мелочь. Как она приходит с работы вымотанная, а ты только претензии предъявляешь.
— Я не…
— Предъявляешь, — твердо сказала мать. — И знаешь, что я поняла? Поняла, что я сама виновата. Что я тебя таким вырастила. Я ведь всегда все делала за тебя. Готовила, стирала, убирала. Ты с детства привык, что женщина должна обслуживать. Должна крутиться, стараться, а мужчина имеет право только оценивать — хорошо или плохо.
Валентин сжал телефон так, что побелели пальцы.
— Отец так жил! И ничего, нормальная семья была!
— Отец, — голос матери дрогнул, — был другим. Он меня любил, Валюша. Любил по-настоящему. Он цветы дарил, он благодарил за ужин, он целовал меня каждое утро и говорил, что я самая лучшая. А ты… когда ты последний раз Кате спасибо сказал? За что-нибудь? Просто спасибо?
Валентин молчал. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный.
— Вот именно, — тихо сказала мать. — Ты воспринимаешь ее как должное. Как часть интерьера. Она должна быть, должна делать, должна успевать. А если не успевает — значит, плохая жена.
— Я не думаю, что она плохая…
— Думаешь, — перебила мать. — Сегодня ей об этом сказал. Лентяйкой назвал. Я слышала — ты мне потом пересказывал, помнишь? Гордился даже, что жену на место поставил.
Валентин вспомнил. Три года назад была похожая ситуация. Он тогда действительно рассказывал матери, как накричал на Катю за бардак. И мать… мать тогда кивала. Соглашалась. Говорила, что женщина должна уметь организовать быт.
— Почему ты тогда молчала? — выдавил он.
— Потому что я сама так жила, — ответила мать устало. — Потому что меня так воспитали. Потому что я думала, что это правильно. Но Людмила тут мне много чего рассказала. Про свою жизнь, про то, как она после развода начала жить заново. И я поняла… поняла, что можно по-другому.
За окном метель бушевала вовсю. Снег залепил стекла, и город за ними исчез совсем — остался только белый вихрь, крутящийся в свете фонарей.
— Значит, ты не приедешь, — глухо произнес Валентин.
— Не скоро, сынок. Через месяц, может, через два. Увидимся, конечно. Но жить к вам не вернусь. Я себе комнату сняла, небольшую. Буду там.
— Ты от нас уходишь, — он не узнавал свой голос — такой чужой, растерянный.
— Не ухожу, Валюша. Просто иду к себе. Наконец-то.
Разговор закончился. Валентин сидел в темной гостиной и смотрел в окно, где бушевала зима. Дача продана. Мать уезжает. Катя… Катя лежит в спальне и молчит. Молчит так, что это молчание громче любого крика.
Он встал, побрел на кухню. Открыл холодильник — суп в кастрюльке, два йогурта, масло. Вытащил кастрюлю, поставил на плиту. Постоял, глядя, как суп медленно нагревается.
В голове крутилось одно: а что, если Катя тоже уйдет? Вот так же тихо, спокойно. Как мать. Просто скажет — я ухожу к себе. Наконец-то.
И вдруг ему стало холодно. По-настоящему холодно.
Валентин съел суп, даже не почувствовав вкуса. Автоматически поставил тарелку в раковину, постоял, разглядывая грязную посуду. Катя всегда… нет, раньше Катя мыла сразу. Теперь вот оставляет.
Он вернулся в гостиную, плюхнулся на диван. Телефон лежал рядом, экран мигал — пришло сообщение. Валентин потянулся, разблокировал. И замер.
«Солнышко, когда увидимся? Соскучилась ужасно. Может, завтра вечером? Я освобожусь к семи».
Сообщение от Риты. Черт. Он забыл удалить переписку перед поездкой домой. Обычно всегда стирал — на всякий случай. А тут командировка, усталость, забыл.
Валентин быстро набрал ответ: «Не могу завтра. Напишу позже». Отправил, удалил их диалог полностью. Все. Теперь чисто.
Он откинулся на спинку дивана. Рита… это началось полгода назад. Случайно, глупо даже. Корпоратив у заказчиков, выпивка, она — администратор в их офисе, молодая, смешливая. Проводила его до машины, поцеловались… дальше — больше. Он не планировал романа. Просто получилось.
С Ритой было легко. Она не пилила за бардак, не уставала, всегда была в настроении. Рядом с ней он чувствовал себя молодым, интересным. Не таким, как дома — где вечная усталость, претензии, недовольство.
Хотя если честно… это он недовольным был. Всегда. Катя просто молча терпела.
Валентин потер лицо руками. Почему он вообще об этом думает сейчас? Рита — это отдельная история. Параллельная жизнь. Она не мешала семье. Не разрушала ничего.
Он встал, прошел к спальне. Приоткрыл дверь — Катя все так же лежала, отвернувшись к стене. Дышала ровно. Спит, наверное.
— Кать, — позвал он тихо. — Ты спишь?
Она не ответила. Валентин постоял, закрыл дверь. Ладно. Утром поговорят. Сейчас оба на взводе, устали. Утром все уляжется. Всегда укладывалось.
Он прошел в ванную, умылся, почистил зубы. Вернулся в гостиную, растянулся на диване — спать в спальне не хотелось, атмосфера там была какая-то тяжелая. Укрылся пледом, закрыл глаза.
Заснул почти сразу — командировка вымотала.
Проснулся от света. Зимнее утро било в окна ярким солнцем — метель кончилась, все вокруг сияло белизной. Валентин сел, потянулся. Часы показывали половину десятого. Суббота, можно было выспаться.
— Кать! — крикнул он в сторону спальни. — Ты проснулась?
Тишина. Он встал, прошел к спальне, распахнул дверь.
Кровать была заправлена. Аккуратно, по-больничному туго. На тумбочке лежала записка — белый листок, вырванный из блокнота.
Валентин взял его, прочитал.
«Валя. Ухожу. Вещи заберу позже, когда ты будешь на работе. Не звони, не пиши. Мне нужно время подумать. Или не нужно — я уже все поняла. Твои сообщения с Ритой я читала еще месяц назад. Случайно увидела, когда ты телефон на кухне оставил. Хотела сразу сказать, но потом подумала — а зачем? Ты бы стал оправдываться, врать, клясться. А мне это не нужно. Мне вообще ничего от тебя не нужно. Я устала, Валя. Устала быть виноватой, устала тянуть все одна, устала делать вид, что не вижу очевидного. Полгода я жила с этим знанием. Полгода пыталась понять — что я сделала не так? Где ошиблась? А вчера, когда ты орал на меня из-за холодильника, вдруг поняла: дело не во мне. Ты просто разлюбил. Давно. Может, и не любил никогда — не знаю. Но я больше не хочу жить с человеком, для которого я — обуза. Будь счастлив со своей Ритой. Катя».
Валентин перечитал записку три раза. Буквы расплывались перед глазами, складывались в какие-то нелепые сочетания. Не может быть. Она знала? Месяц назад? И молчала?
Он рванул к шкафу — половина вещей Кати исчезла. Не все — только самое необходимое. Джинсы, свитера, куртка. Косметика в ванной тоже частично пропала.
Валентин схватил телефон, набрал ее номер. Длинные гудки. Потом — «Абонент недоступен».
Еще раз. И еще. Недоступен.
Он метался по квартире, не зная, что делать. Позвонить подругам Кати? Но он толком и не знал их номеров. Ее матери? Но Катина мать жила в другом городе, и они никогда особо не общались.
Присел. На диван. Тупо уставился в стену.
Ушла. Просто взяла и ушла. Как мать. Как будто сговорились.
Телефон ожил — сообщение от Риты: «Ну что, увидимся сегодня? Я весь день свободна!»
Валентин посмотрел на экран. Рита. Молодая, веселая, беззаботная Рита. С ней действительно было легко — потому что ей от него ничего не нужно было. Только внимание пару раз в неделю. Только комплименты и рестораны. Никакого быта, никаких проблем, никакой усталости.
А Катя… Катя тянула все. Работу, дом, его самого — вечно недовольного, вечно требующего. Она вкалывала по двенадцать часов в поликлинике, потом еще дома пыталась успеть. И он вместо благодарности орал на нее за пустой холодильник.
Месяц назад она узнала про Риту. И молчала. Не скандалила, не плакала, не требовала объяснений. Просто жила дальше — как будто внутри что-то отключила. Решение приняла тогда же, наверное. А вчера он сам дал ей последний толчок.
Валентин встал, подошел к окну. За стеклом сиял белый город — чистый после ночной метели, праздничный. Люди шли по тротуарам, смеялись, дети катались с горки во дворе. Жизнь продолжалась.
А у него… что у него осталось? Пустая квартира. Мать в круизе. Жена ушла. Рита? Но Рита — это не жизнь. Это просто развлечение. Она никогда не станет тем, кем была Катя. Не будет ждать по вечерам, не будет переживать, когда он задержится. Ей это не нужно — у нее своя жизнь, он в ней просто эпизод.
Он опустился на подоконник. Холод от стекла пробирался сквозь пижаму.
«Что я наделал?» — впервые подумал он. Впервые за много лет.
Телефон лежал на диване. Валентин посмотрел на него долгим взглядом. Можно было позвонить Рите. Согласиться на встречу. Уехать из этой пустоты, забыться.
А можно было попытаться найти Катю. Поговорить. Объяснить… Хотя что объяснять? Что он изменял? Что принимал ее как должное? Что никогда не ценил?
Он так и сидел у окна, глядя на белый город. Снег искрился на солнце, больно резал глаза. И впервые за много лет Валентин почувствовал себя по-настоящему одиноким.
Не злым. Не усталым. А просто одиноким — в пустой квартире, где еще вчера была семья.
Телефон снова завибрировал. Рита писала опять.
Валентин даже не посмотрел на экран.