Обучение большому и настольному теннису в Белгороде
— Опять мама звонила. И Юлька. — Катя положила ломтик лайма в стакан с тоником и вздохнула так глубоко, будто пыталась выдохнуть тяжёлый груз. Вечернее небо за окном их офиса было усеяно первыми огнями. — Весь вечер, с разницей в полчаса.
ИЗУЧИТЕ ВСЕ УСЛОВИЯ КРЕДИТА (ЗАЙМА) НА САЙТЕ В СООТВЕТСТВУЮЩЕМ РАЗДЕЛЕ. ОЦЕНИВАЙТЕ СВОИ ФИНАНСОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И РИСКИ
lime-zaim.ru
Реклама
«Лайм-Займ». 100% скидка новым клиентам
До 100 000₽ на карту. Без лишних документов. Быстрое решение. Оформите онлайн!
— И чего хотят? — Ксюша, не отрываясь от монитора с графиками продаж и предновогоднего ажиотажа, протянула руку за своим стаканом. Её движения были точными, привычными. Они вдвоём построили этот бизнес с нуля: от пошива первых платьев на дому до этого просторного лофта в бизнес-центре.
— Просто пообщаться. Узнать, как дела. Предлагали помочь с предновогодними заказами, — в голосе Кати звучала неуверенная, почти детская надежда, которую она сама в себе стыдилась. — Мама сказала, что хочет «лучше понять мир своей дочери».
— Помочь. — Ксюша откинулась на спинку кресла, и её взгляд стал острым, сканирующим. — Помочь выбрать, какой суммой из твоих денег им подоходнее распорядиться? Кать, ну просыпайся. Твоя семья всю жизнь смотрела на тебя как на неудачницу. Когда ты в восемнадцать в институт не поступила, твоя мама говорила всем, что «ну, хоть красивая». Когда ты работала за копейки у того придурка-фотографа, твой отец вечно ворчал про «несерьезность». А Юлька, твоя золотая сестричка-юрист, снисходительно предлагала «устроить тебя секретаршей» в свою контору за сущие копейки , — Ксюша перечисляла это без злости, с холодной констатацией фактов, от которой становилось ещё больнее. — А теперь ты — совладелец бренда «K&S», у которого оборот за прошлый квартал — десять миллионов. И внезапно ты стала лучшей дочерью и сестрой на свете. Не находишь закономерность?
Катя помолчала, смотря, как пузырьки в тонике тянутся наверх, чтобы лопнуть на поверхности. Так же, как лопались её надежды на понимание в родительском доме.
— Может, они просто поняли, что ошибались? Люди же меняются, — произнесла она тихо, почти умоляюще, но уже не веря в свои слова.
— Люди меняются, когда переживают катарсис, теряют что-то или находят Бога. Не когда у их родственника появляются деньги, — резко парировала Ксюша. — Твоя мама «просто так» упомянула про шубу в прошлый раз? Отец «между делом» сказал, что мечтает об отпуске в Швейцарии, потому что его коллега хвастался? Юля третий месяц «заигрывает» с идеей открыть свой салон красоты, но стартового капитала, увы, нет, а у неё такой вкус… Это не любовь, Катя. Это инвестиционное предложение. Они оценили твой потенциал и решили вложиться в отношения.
— А чего они тогда хотят от меня на Новый год? Я же уже всем купила подарки. Маме — тот самый тур в Альпы, папе — часы, Юле — сумму на «салон». Я хотела… хотела наконец-то увидеть в их глазах настоящую радость. Не за подарок, а за то, что это от меня, — Катя обвела взглядом свой просторный кабинет. Успех всё еще казался ей сном, в котором вот-вот должен был случиться подвох.
— Хотят убедиться, что ты — их дойная корова в прочном и продуктивном состоянии. И я тебе докажу это, — Ксюша придвинула стул ближе. Её глаза горели не злорадством, а жёсткой решимостью хирурга, который собирается вскрыть гнойник, чтобы спасти пациента. — Устроим эксперимент. Черную пятницу для семейных чувств. Сезонная распродажа иллюзий.
— Что? Ты с ума сошла?
— В пятницу у вас же предновогодний ужин. Приди и скажи, что у нас катастрофа. Что из-за неудачных инвестиций в китайского поставщика, неправильного складского остатка и внезапных санкций (выдумай что угодно) мы на грани. Что все деньги, все накопления ушли на покрытие долгов, кредитов и штрафов. И вместо обещанных шикарных подарков вручи… вот это.
Ксюша достала из сумки три скромные, даже убогие коробочки: дешевый флакон духов из масс-маркета с ядовито-сладким запахом, набор грубоватых льняных носовых платков и брелок для ключей в виде дельфина, покрытый облупившейся краской.
— Это же жестоко, — прошептала Катя, с отвращением глядя на эти безделушки.
— Это — сыворотка правды. Или ты хочешь до сорока, до пятидесяти лет покупать их любовь, как в детстве пыталась купить их одобрение хорошими оценками, которые они всё равно не замечали? Ты будешь вечно бежать за морковкой, которая висит перед твоим носом, а они будут лишь удлинять удочку.
—
Вечер пятницы. Катя стояла перед зеркалом в своей квартире. Она надела дорогой, но нарочито скромный серый свитер и простые джинсы. Никаких украшений. Она повторяла заученную речь, глядя себе в глаза: «Девочки, у нас большие проблемы… Крупный инвестор отказался в последний момент… Произошёл наклад с логистикой, мы потеряли целый сезонный товар… Заказы массово отменяются…». Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из клетки грудной клетки. Глубоко в душе, в самом потаённом уголке, теплился идиотский, упрямый огонёк надежды: а вдруг Ксюша ошибается? Вдруг они обнимут её, усадят за стол, нальют чаю и скажут: «Главное, что ты здорова. Деньги — дело наживное. Мы семья, мы поможем, чем сможем»? Эту фразу она представляла себе тысячу раз, как заклинание.
Стол в родительском доме ломился от изобилия. Марина, её мать, была в отличном настроении: «Катюш, я всем соседкам рассказала, что ты нам Швейцарию даришь! Уж потерпи , похвастаюсь! Одна Галина Ивановна аж позеленела от зависти!» Отец, Алексей, хлопал её по плечу с непривычной фамильярностью: «Молодец, дочка. Видно, голова на плечах. Наш род всё-таки дал о себе знать. Не то что раньше-то твои художества». Юля щебетала о том, какого крутого дизайнера интерьеров она уже присмотрела для своего будущего салона. Катя чувствовала себя актрисой, играющей в странной, сюрреалистичной пьесе, где вот-вот должен прозвучать выстрел. Она механически улыбалась, кивала, а внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком.
Когда чай был разлит и съеден торт, она откашлялась. Ладони были ледяными и влажными.
— Мам, пап, Юль… у меня к вам тяжелый, очень тяжёлый разговор. Нас с Ксюшей ждёт… чёрная полоса. Очень чёрная. Возможно, даже банкротство.
Улыбки на лицах застыли, как маски из воска, и поплыли, исказились. Ложка, которую мать несла ко рту, замерла в воздухе.
— Что? — не поняла она. — Что за банкротство? Ты же говорила, всё отлично!
— Провалилась крупная партия из-за брака у поставщика. Плюс неудачные вложения в рекламу у того блогера, который потом попал в скандал… Мы почти на нуле. Все свободные средства, все накопления ушли на то, чтобы расплатиться с долгами, с арендой и выплатить зарплаты сотрудникам перед праздниками. Даже свои личные сбережения, про запас, пришлось пустить.
Наступила тягостная тишина, которую разорвал только тиканье часов в гостиной. Катя видела, как в глазах отца быстро-быстро производятся какие-то расчёты, а взгляд Юли стал острым, как скальпель.
— И… а наши подарки? — тонко, словно стеклышком, прорезав тишину, спросила сестра. В её голосе не было ни капли беспокойства за сестру, только чистая, неподдельная тревога за свой «инвестиционный портфель».
— Вот они, — Катя, не поднимая глаз, поставила на стол три жалкие, позорные коробочки. Она чувствовала, как горит лицо. — Простите. Это всё, что я могу сейчас позволить. Я знаю, что обещала большее… Знаю, что вы ждали… — её голос дрогнул, и это была уже не игра.
Марина первой сорвалась с места, как разжатая пружина. Она подошла к столу, взяла коробку с духами, открыла, понюхала и швырнула её обратно с таким видом, будто её обожгло.
— Всё? — её голос взвизгнул до неприятно высоких нот. — Эти… эти помои? Платочки из какой-то советской столовой? Ты нас за нищих что ли держишь? Я уже всему дому, всему подъезду про Швейцарию рассказала! Как я теперь в глаза людям смотреть буду? У тебя миллионы водились, ты сама хвасталась, и вдруг — ни копейки? Да ты что, совсем дурочка, не можешь деньги в руках удержать?
— Мама, я не растеряла, я пыталась спасти дело! Мы с Ксюшей боролись до последнего! — попыталась возразить Катя, но её голос потонул в хоре негодования, которое теперь вырвалось наружу, как лава.
— Спасти дело! — фыркнул Алексей, с отвращением отодвигая от себя коробку с брелоком, будто она была заражена. — Правильно говорят, баба — не бизнесмен. Чуть что — в слёзы и паника. Деньги были, и нет денег. А мне часы Rolex кто покупать будет, а? Я на работе уже всем показал каталог, сказал, что дочь-бизнесвумен порадует! Теперь что, я буду эти китайские побрякушки на собрании директоров доставать?
— А мои инвестиции? Мои планы? — впилась в неё Юля, и в её глазах горел чистый, неприкрытый гнев и обида ребёнка, у которого отняли конфету. — Я уже договоренности строила! Я дизайнеров выбирала! Я из-за тебя сейчас в дураках останусь перед всеми! Это просто чудовищный эгоизм! У тебя там какие-то проблемы, и ты всех под себя подводишь! Не смогла вести бизнес — не берись! Сидела бы тихо в своём уголке!
— Я… я не хотела… я думала, вы меня поймёте… поддержите… Я сейчас так нуждаюсь в поддержке… — Катя едва слышно произнесла, отступая к стене, будто пытаясь найти хоть какую-то опору. Внутри всё рушилось с оглушительным грохотом. Не бизнес, а целый мир, построенный на хрупкой вере в то, что её наконец-то можно полюбить просто так.
— Поддержать? — закричала мать, и её лицо стало красным, некрасивым. — Да на что тебя поддерживать? На твои бумажные платочки? Ты всегда была бестолковой! Неудачницей! Думала, хоть с деньгами поумнеешь, хоть что-то в этой пустой голове появится, ан нет! Всё равно ветром надуло!
— Лучше бы тогда и не высовывалась, — мрачно, уставившись в стол, заключил отец. — Сидела бы тихо, не выёживалась с этим своим бизнесом. А то надежды всем подала, аппетиты разожгла, а теперь — пусто. Красиво придумала.
— Именно! — подхватила Юля, и её голос стал ядовито-сладким. — Если ты всё потеряла, зачем нам это знать? Зачем этот спектакль? Испортила всем праздник, настроение! Можно было просто красиво соврать, что подарки задерживаются на таможне, и всё. А ты со своим нытьём, со своей «правдой»… Как всегда, всё только о себе.
Катя смотрела на них. На кривящиеся от злости, разочарования и неподдельной жалости к самим себе лица самых близких, кровных людей. В её ушах начал звучать странный гул, и сквозь него пробивались голоса из прошлого. Тот же голос матери, когда она принесла четверку по литературе: «Юля у нас отличница, а ты — так, середнячок. Художества твои никому не нужны». Тот же голос отца, когда она плакала из-за предательства первого парня: «Хватит реветь, нечего было с такими путаться. Слава богу, хоть лицо не испортила». Только теперь слова были громче, злее, а ставки — выше. Тогда она была бесплатным разочарованием. Теперь она стала платной.
Огонёк надежды погас. Окончательно и бесповоротно, с коротким шипением. На его месте возникла ледяная, кристально ясная, почти невыносимая пустота. Прозрение не было озарением. Это было падение в черную, молчаливую пропасть, где наконец стало тихо. Тише, чем когда-либо.
Она больше не сказала ни слова. Просто медленно, как во сне, повернулась, взяла со стула своё пальто и, не глядя на них, пошла к выходу. Её движения были обречённо-спокойными.
— Куда ты?! — взревел отец. — Я с тобой не закончил!
— Катя, вернись! Это неуважение! — крикнула мать.
— Да и пусть идёт! Настроение уже всё равно испортила! — донесся вслед язвительный голос Юли.
Она не оглянулась. Дверь закрылась за ней, заглушив голоса. В подъезде было тихо. Катя спустилась по лестнице, не вызывая лифт. Ей нужно было двигаться, чувствовать под ногами твердь.
На улице шёл густой, красивый снег. Он засыпал дороги, машины, фонари. Катя села в свою машину, но не завела мотор. Она просто сидела, глядя на белые хлопья, тающие на лобовом стекле. Потом закрыла глаза и прижалась лбом к прохладному, твёрдому рулю. Слёз не было. Была только эта всепоглощающая, оглушающая пустота и странное ощущение… лёгкости. Как будто вместе с иллюзиями она сбросила с плеч тяжёлый, невидимый камень, который таскала всю жизнь.
Она достала телефон. Рука не дрожала. Набрала номер, который был на быстром наборе под цифрой «1». Не мужа (его не было), не мамы, а подруги.
— Ну? — сразу же, со второй гудка, ответил голос Ксюши. В нём не было торжества «я же говорила». Не было даже вопроса. Была только усталая, твёрдая готовность быть опорой, стеной, берегом.
— Ты была права, — тихо сказала Катя. Голос звучал ровно, почти безэмоционально. — На все сто. Ни одного процента ошибки.
— Где ты?
— В машине. Около их дома. Смотрю на снег.
— Езжай ко мне. Сейчас же. Или скажи адрес, я к тебе. Будем встречать Новый год. Наш. Настоящий. Без иллюминации из чужих ожиданий.
Катя вздохнула. Глубокий, долгий выдох показался ей первым по-настоящему свободным вдохом за много-много лет. Горькая правда, как морозный воздух, обжигала лёгкие, но она была чистой, стерильной. Несмотря на боль, она чувствовала, как дышит полной грудью.
— Знаешь, что самое страшное и самое… странное одновременно? — сказала она, всё ещё глядя на тёплые, уютные окна родительского дома, за которыми кипели теперь уже чужие ей страсти. — Я не могу вычеркнуть их из своей биографии. Они — мама, папа, сестра. Они всегда будут там, на периферии моей жизни. Будут звонить по праздникам с упрёками или просьбами. Будут частью медицинской карты и семейной истории. Но… — она сделала паузу, подбирая слова, которые рождались из самой глубины той пустоты, — но я больше не буду ждать, что они станут Семьёй. С большой буквы. Что они дадут то, чего не могут дать. Это они не смогли. Это их предел. А вот я… я смогу. Себя. Свою жизнь. Может быть, когда-нибудь и свою, новую, настоящую семью, если повезёт. Но сначала — себя. Я только что потеряла семью, которая у меня никогда не была. Но впервые, кажется, нашла себя.
В трубке повисло короткое, понимающее молчание.
— Это и есть самый дорогой и самый тяжёлый подарок, который ты могла себе сделать в этом году, — наконец сказала Ксюша, и в её голосе послышалась тёплая, нежная грусть. — Теперь езжай. Осторожно, на дорогах гололёд. И выключи телефон. На сутки минимум.
Катя так и сделала. Она завела мотор, стёрла со стекла снег и тронулась с места, оставляя в прошлом не только этот дом и этот вечер, но и девочку, девушку, женщину, которая так отчаянно, до крови, билась в закрытую дверь, надеясь, что её наконец-то впустят в тепло. А тепло… тепло, как выяснилось, было всегда внутри неё самой. Его просто не давали разжечь.
Впереди была только темная, заснеженная дорога, огни города и тихий, настоящий дом подруги, где её ждали не за что-то, а просто потому, что она — это она. И это было больше, чем всё, что она «имела» раньше.