— Невыносимо уже…
Запах дешевого растворителя стоял в подъезде такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом. Он перебивал привычную вонь мусоропровода и жареной капусты, въедаясь в ноздри и вызывая тошноту. Юля с силой терла железную поверхность двери тряпкой, пропитанной едкой химией. Красная аэрозольная краска, которой кто-то щедро вывел слово «КРЫСА» и пятизначную сумму долга прямо поперек глазка, поддавалась неохотно, размазываясь грязными, бурыми потеками.
— Юль, ну хватит, — Алексей переминался с ноги на ногу у нее за спиной, нервно дергая шнурок на домашних спортивных штанах. — Зайди домой. Я сам дотру. Зачем ты спектакль устраиваешь?
— Руки убери, — процедила она, не оборачиваясь и с остервенением нажимая на тряпку так, что побелели костяшки пальцев. — Ты уже «дотер». До ручки. Стой и смотри. Наслаждайся результатами своих инвестиций.
Она макнула тряпку в банку с уайт-спиритом, расплескав немного жидкости на бетонный пол. Ей было плевать на испорченный маникюр, на то, что химия разъедает кожу рук. Внутри неё клокотала такая ледяная ярость, что физическая боль от едкого запаха и напряжения мышц казалась единственным способом не сойти с ума.
Этажом выше хлопнула дверь. Раздались шаги, цоканье когтей по ступеням. Сосед с пятого, грузный мужчина в отставке, вывел своего спаниеля на вечернюю прогулку. Юля на секунду замерла, чувствуя, как спину обжигает стыд, но не повернулась. Она продолжала тереть букву «С», превращая её в розовое пятно.
Сосед поравнялся с их площадкой. Шаги замедлились. Юля всем телом ощущала его взгляд — тяжелый, оценивающий, брезгливый. Он смотрел не на дверь, он смотрел на них. На Алексея, который вжался в косяк, стараясь слиться со стеной, и на Юлю, стоящую на коленях перед собственной квартирой с грязной тряпкой.
— Вечер добрый, — буркнул сосед, но в голосе не было ни капли доброжелательности. — Вы бы проветрили потом. Дышать нечем. И с долгами разбирайтесь потише, а то у меня внуки спят, а к вам тут по ночам долбятся.
Алексей открыл рот, чтобы что-то ответить, изобразить возмущение или придумать оправдание, но из горла вырвалось только невнятное сипение. Сосед хмыкнул и пошел дальше вниз, а спаниель, пробегая мимо, чихнул от резкого запаха.
— Видишь? — тихо спросила Юля, когда шаги стихли. — Слышал его? Мы теперь для них маргиналы. Алкаши. Неблагополучные.
— Да пошел он, — огрызнулся Алексей, к которому вернулся голос, как только исчез свидетель. — Старый маразматик. Подумаешь, надпись. Это хулиганство, между прочим. Они не имеют права портить имущество. Я жалобу напишу в прокуратуру на этих коллекторов. Это беспредел!
Юля резко выпрямилась, развернулась и швырнула грязную, красную от краски тряпку прямо ему в грудь. Тряпка шлепнулась о серую футболку, оставив на ней жирный маслянистый след, и упала на пол.
— Жалобу? — переспросила она, глядя на мужа так, словно видела его впервые. — Ты напишешь жалобу? А на себя ты жалобу не хочешь написать? Ты стоишь тут, рассуждаешь о правах, пока я отмываю твое дерьмо с нашей двери!
— Не ори, — зашипел он, испуганно косясь на лестничный пролет. — Люди услышат.
— Пусть слышат! Пусть все знают, с кем я живу!
Ее прорвало. Спокойствие, которое она удерживала в себе последний час с момента, как увидела надпись, лопнуло. Голос зазвенел от напряжения, отражаясь от бетонных стен подъезда, усиливая каждое слово.
— Как ты мог взять микрозайм на моё имя, воспользовавшись моим паспортом, пока я спала, чтобы отыграться? И теперь коллекторы расписали наш подъезд угрозами! Леша, ты продал мою безопасность за ставки!
— Я не продавал! — взвился он, упираясь спиной в прихожую. — Я хотел как лучше! Там верняк был, сто процентов! Коэффициент три и восемь! Я бы все закрыл сегодня же, и сверху бы еще осталось! Тебе на сапоги, нам на отпуск! Просто судья — урод, пенальти назначил на последней минуте! Это случайность!
— Случайность? — Юля шагнула за ним в прихожую и захлопнула дверь, отсекая их от внешнего мира, но не от запаха растворителя, который успел заползти внутрь. — Случайность — это кирпич на голову. А то, что ты сделал — это план. Ты спланировал это. Ты ждал, пока я усну. Ты достал мой паспорт из сумки. Ты навел камеру на мое лицо, пока я спала. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто деньги взял, ты меня использовал как вещь!
— Да какие это деньги! — махнул рукой Алексей, проходя вглубь коридора и стараясь не смотреть на испачканную футболку. — Тридцать тысяч! Господи, из-за тридцатки такой хай подняла. Я завтра у Сереги перехвачу, закрою этот займ, и всё, забудем. Дверь отмыли же почти. Никто и не вспомнит через неделю.
Юля смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Он действительно не понимал. Или делал вид, что не понимает. Для него это была просто неудачная ставка, мелкая финансовая яма, которую можно засыпать новым долгом. Он не видел красной краски на её руках. Он видел только «тридцать тысяч» и «пенальти на последней минуте».
— Тридцать тысяч? — тихо повторила она. — Ты уверен, Леша? Если я сейчас открою твой телефон, там будет только один займ?
Алексей замер. Его взгляд метнулся влево, потом вправо, избегая встречи с её глазами. Эта секундная заминка сказала Юле больше, чем любые признания.
— Дай мне свой телефон, — сказала она жестко, протягивая руку. — Прямо сейчас.
— Зачем? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой гримасой. — Юль, ну что ты начинаешь? Ну виноват, ну дурак. Ну давай чай попьем, успокоимся. Я всё решу. Я мужик или нет?
— Телефон, Алексей. Или я выхожу обратно в подъезд и звоню твоей матери. И рассказываю ей про дверь, про коллекторов и про то, как ее сын ворует документы у спящей жены.
Это был удар ниже пояса, и он сработал. Алексей знал, что мать для него — последний оплот, который нельзя рушить. Он тяжело вздохнул, достал смартфон из кармана и, помедлив секунду, с грохотом положил его на тумбочку.
— Подавись, — буркнул он. — Только учти, это личное пространство. Читать переписки — это низко.
— Низко — это фотографировать жену спящей для МФО, — отрезала Юля, беря теплый гаджет в руки. — А это — просто аудит.
Она разблокировала экран — пароль он сменил неделю назад, но она подсмотрела его еще вчера, когда он прятал экран, сидя в туалете. Палец привычно скользнул по иконкам, минуя мессенджеры и соцсети, прямо в папку, которую он стыдливо назвал «Работа». Там, в аккуратный ряд, были выстроены приложения всех известных ей микрофинансовых контор.
Юля нажала на первую иконку.
Экран смартфона мигнул, загружая приложение с жизнерадостным зеленым логотипом. Нарисованный человечек с мешком денег подмигнул Юле, словно приглашая в увлекательную игру. Но цифры, высветившиеся следом, никакой радости не вызывали. Они горели красным, жирным шрифтом, пульсируя, как открытая рана.
— Сорок восемь тысяч, — прочитала Юля вслух, не поднимая головы. — Плюс пени за просрочку. Дата взятия займа — прошлый вторник.
— Там грабительские проценты! — тут же встрял Алексей. Он стоял, прислонившись к вешалке, и нервно грыз заусенец на большом пальце. Его поза выражала не раскаяние, а раздражение школьника, которого несправедливо отчитывает учительница. — Ты же знаешь эти конторы, они воздух продают. Я взял двадцатку, чтобы перекрыть «БыстроДеньги», а они накрутили счетчик за три дня. Это незаконно, я буду оспаривать.
Юля молча свернула приложение и открыла следующее. «Займер». Синий фон, улыбающийся робот. Сумма к возврату: тридцать две тысячи. Просрочка: неделя.
— Это что? — спросила она, чувствуя, как телефон в руке становится тяжелым и горячим, словно кусок радиоактивного мусора.
— Это старый, — отмахнулся Алексей, пытаясь заглянуть в экран через её плечо. — Я его почти закрыл, там остаток висит. Просто система не обновилась. Юль, отдай телефон. Ты не бухгалтер, ты не поймешь схему. Там сложная цепочка, я перекидываю с одного счета на другой, чтобы кредитную историю не портить.
— Схему? — Юля подняла на него глаза. В них не было слез, только сухая, колючая брезгливость. — Ты называешь эту долговую яму схемой? Ты берешь под триста процентов годовых, чтобы отдать долг под двести? Ты идиот, Леша?
— Не смей меня оскорблять! — он дернулся, сделав шаг к ней, но остановился, наткнувшись на её ледяной взгляд. — Ты видишь только минусы. А то, что я в прошлом месяце поднял семьдесят кусков на матче «Реала», ты забыла? Я же купил продукты! Я заправил твою машину! Это ты не считаешь?
— Ты купил продукты на деньги, которые занял у бандитов под мой паспорт, — отчеканила Юля. — Ты не заработал их. Ты их украл у нашего будущего.
Она продолжала методично, с садистской дотошностью открывать одно приложение за другим. «Капуста», «Веб-займ», «Турбо». В папке «Работа» скрывалась целая коллекция финансовых паразитов. С каждым новым открытым окном сумма общего долга росла в геометрической прогрессии. Сто тысяч. Двести. Двести пятьдесят. Юля чувствовала, как пол под ногами начинает зыбиться. Это были не просто цифры. Это была стоимость их спокойствия, их планов, их нормальной жизни, которую Алексей спустил в унитаз, нажимая кнопки «Сделать ставку».
В одном из приложений, в графе «Заемщик», она увидела свое ФИО. Полностью. Савицкая Юлия Андреевна. Паспортные данные, адрес прописки, даже место работы указано верно.
— Вот это, — она ткнула пальцем в экран, разворачивая телефон к лицу мужа. — «Деньги сразу». Оформлено три дня назад. Время — 03:15 ночи. Я спала. Ты взял мой телефон, зашел в госуслуги, подтвердил личность и оформил пятнадцать тысяч рублей на меня.
Алексей отвел глаза. Его лицо пошло красными пятнами, но он продолжал держать оборону.
— У меня лимит был исчерпан. Мне не давали больше. А там верняк был, Юль, пойми ты! Коэффициент четыре! Я бы с этих пятнадцати сделал шестьдесят, закрыл бы твой долг сразу же, ты бы даже не узнала! Я хотел сюрприз сделать!
— Сюрприз? — Юля горько усмехнулась. — Коллекторы в подъезде — это часть сюрприза? Или то, что мне теперь будут звонить на работу и спрашивать, почему ваш главный бухгалтер не отдает копейки? Ты хоть понимаешь, что ты подставил меня профессионально? Меня уволят, если узнают, что на мне висят микрозаймы с просрочками! Служба безопасности такие вещи мониторит!
— Да не уволят тебя! — заорал он, срываясь на фальцет. — Что ты драматизируешь вечно? Заплатим мы! Я завтра продам… что-нибудь. Приставку продам. Ноутбук.
— Не хватит, — Юля быстро прикинула общую сумму в уме. — Тут только процентов набежало больше, чем стоит вся твоя техника. Но это еще не все, да?
Она вдруг вспомнила. Холодная догадка пронзила её острее, чем вид надписи на двери. Она вышла из папки с займами и открыла приложение их основного банка. Того самого, где лежал их общий накопительный счет. «На отпуск». Они копили полгода. Там должно было быть сто двадцать тысяч.
Экран обновился. Баланс: 48 рублей 50 копеек.
В прихожей повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, ватная тишина катастрофы. Юля смотрела на жалкие копейки на счету, и у неё шумело в ушах.
— Где деньги, Леша? — спросила она шепотом, потому что голоса не осталось.
Алексей шумно выдохнул и прислонился затылком к стене, глядя в потолок.
— Я их… прокрутил. Вложил в оборот.
— В оборот? — Юля шагнула к нему, сжимая телефон так, что корпус скрипнул. — Ты проиграл наши деньги на Турцию? Ты спустил всё?
— Не спустил, а инвестировал! — рявкнул он, глядя на неё с ненавистью затравленного зверя. — Я был уверен! Система дала сбой, понимаешь? Я ставил на тотал меньше, они не должны были забить! Это договорняк, судью купили! Я не виноват, что мир несправедлив! Я хотел как лучше! Я хотел привезти нас в отель пять звезд, а не в ту помойку, которую мы выбрали! Я хотел, чтобы мы жили как люди!
— Мы и жили как люди, — сказала Юля мертво. — А теперь мы нищие. И я должница. Благодаря тебе.
— Да что ты заладила про деньги! — Алексей ударил кулаком по стене, сбив картину. — Деньги — это мусор! Наживное! А ты готова мужа сожрать из-за бумажек! Я живой человек, у меня проблемы, мне помощь нужна, поддержка! А ты стоишь тут и считаешь, как кассирша в «Пятерочке»! Где твое сострадание? Где «в горе и в радости»?
Он пошел в атаку. Это была его любимая тактика — обвинить её в меркантильности, чтобы скрыть собственную ничтожность. Он пытался вызвать у неё чувство вины за то, что она смеет думать о финансах, когда «любимый человек страдает».
Юля смотрела на него и видела, как с его лица сползает маска. Нет, это был не муж. Это был наркоман. Одержимый, циничный наркоман, для которого она была просто ресурсом. Кошельком на ножках. Паспортом, который можно украсть, пока она спит. Он не сожалел о деньгах. Он сожалел только о том, что ставка не сыграла. Если бы он выиграл, он бы считал себя героем. И это было самым страшным.
— Поддержка? — переспросила она. — Ты хочешь поддержки? Хорошо. Я поддержу тебя.
Она зашла в историю операций. Переводы на букмекерскую контору шли каждый день. Пять тысяч. Десять. Снова пять. Он потрошил их счет методично, как крыса, прогрызающая мешок с зерном.
— Последний перевод был сегодня утром, — констатировала она. — Семь тысяч рублей. Это были деньги на коммуналку. Ты знал, что сегодня срок оплаты.
— Я думал, я успею отыграться до вечера! — выкрикнул он. — Хватит меня тыкать носом! Да, я играю! Да, я рискую! Кто не рискует, тот не пьет шампанское! Ты всю жизнь будешь сидеть в своей бухгалтерии и считать копейки, а я пытаюсь прорваться! Я пытаюсь вытащить нас из этого болота!
— Ты не вытаскиваешь нас, Леша. Ты топишь. И самое страшное — ты привязал камень к моей шее, даже не спросив меня.
Юля закрыла банковское приложение и снова открыла галерею. Ей нужно было убедиться. Она нашла папку «Удаленные». Там, среди смазанных снимков чеков и скриншотов с коэффициентами, она нашла то, что искала. Фотография её лица. Глаза закрыты, волосы разметаны по подушке, рот слегка приоткрыт во сне. Рядом с щекой чья-то рука — его рука — держит её паспорт в развернутом виде.
Снимок был сделан со вспышкой. Она даже не проснулась. Он светил ей в лицо вспышкой, устраивая фотосессию для микрозаймов, пока она спала рядом, доверяя ему свою жизнь и безопасность.
Юлю замутило. Желудок сжался в тугой комок. Это было хуже измены. Это было какое-то запредельное, скотское нарушение интимности. Он смотрел на неё через объектив камеры не как на женщину, а как на инструмент верификации.
— Ты сфотографировал меня спящую… — прошептала она, поднимая на него глаза, полные ужаса. — Ты подкрался ко мне ночью, как вор.
— Это верификация! — огрызнулся Алексей, но взгляд отвел. — Там требовали селфи с паспортом. Я не мог тебя будить, ты бы начала нудеть и читать морали. Я сделал это аккуратно. Тебе жалко, что ли? От тебя убыло?
— От меня убыло всё, — сказала Юля. И в этот момент она поняла, что разговор окончен. Дальше говорить было не с кем. Перед ней стояла оболочка человека, наполненная азартом, ложью и дешевыми оправданиями.
Она заблокировала телефон и сунула его в задний карман своих джинсов.
— Эй! — Алексей встрепенулся. — Верни телефон! Там мои контакты, там всё!
— Там доказательства, — ответила Юля, разворачиваясь к входной двери. — Доказательства мошенничества. Статья 159 Уголовного кодекса. Хищение чужого имущества путем обмана или злоупотребления доверием.
— Ты чего несешь? — он испуганно хихикнул, но смех застрял в горле. — Какая статья? Мы же семья! Муж и жена — одна сатана, забыла? Какое мошенничество? Юль, ты перегибаешь. Отдай трубу и пошли ужинать, я жрать хочу.
Юля положила руку на замок. Тот самый, который она полчаса назад оттирала от краски.
— Ужинать ты сегодня будешь не здесь, — сказала она.
— Ужинать? — Юля рассмеялась, и этот смех был похож на кашель, сухой и болезненный. — Ты всерьез думаешь, что после всего этого мы сядем за стол, и я налью тебе суп? Ты, кажется, совсем потерял связь с реальностью, Леша. Твой мозг превратился в рулетку, где вместо нейронов крутится шарик.
Алексей сделал резкий выпад, пытаясь выхватить телефон у неё из рук, но Юля была готова. Она отшатнулась назад, ударившись плечом о дверной косяк, и спрятала гаджет за спину. В глазах мужа на секунду мелькнуло что-то звериное, безумное — смесь страха и агрессии загнанной в угол крысы.
— Отдай по-хорошему! — прорычал он, наступая на неё. Его лицо исказилось, губы дрожали. — Это моя вещь! Ты не имеешь права рыться в моих делах! Ты сейчас нарушаешь закон, дура!
— Я нарушаю? — Юля выставила перед собой свободную руку ладонью вперед, останавливая его. — Стой там. Еще шаг — и я закричу так, что сбежится весь дом. Тот сосед с собакой будет счастлив вызвать наряд. Ты этого хочешь?
Алексей замер, тяжело дыша. Его грудная клетка ходила ходуном под грязной футболкой. Он провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину, и сплюнул прямо на пол в прихожей.
— Ты мерзкая, — выдохнул он с ненавистью. — Мелочная, скупая баба. Я хотел сделать нас богатыми. Я хотел вырваться из этой нищеты, из этой конуры в ипотеку, которую мы будем платить до пенсии! А ты… ты готова удавиться за копейку. Ты никогда не верила в меня. Никогда!
— Верила? — Юля почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость, вытесняя страх. — Я верила тебе пять лет. Я верила, когда ты менял работы каждые полгода, потому что «начальник — идиот». Я верила, когда ты просил подождать с детьми, потому что «надо встать на ноги». А ты в это время не на ноги вставал, ты ползал по дну!
Она сделала шаг вперед, заставив его невольно отступить.
— Ты говоришь о вере? Ты подкрадывался ко мне ночью, пока я спала. Ты трогал мое лицо, поворачивал мою голову, чтобы свет падал удобнее для камеры. Ты использовал меня как манекен. Как куклу. Ты хоть представляешь, как это мерзко? Я спала рядом с тобой, доверяла тебе свою жизнь, а ты в это время оформлял на меня кабалу. Ты — ночной вор, Леша. Ты хуже вора. Вор хотя бы рискует своей шкурой, влезая в чужой дом. А ты обокрал ту, которая прикрывала твою спину.
— Да нужна ты мне больно, трогать тебя! — огрызнулся он, но глаза его бегали. — Мне нужен был только паспорт! Формальность! Система требовала фото, я сделал фото. Не строй из себя жертву насилия. Ничего с тобой не случилось, не рассыпалась.
— Не случилось? — Юля покачала головой, глядя на него как на какую-то диковинную, отвратительную плесень. — Ты украл не только деньги. Ты украл у меня чувство безопасности в собственном доме. Теперь я буду засыпать и думать: а что ты сделаешь сегодня? Продашь мою почку, пока я сплю? Оформишь дарственную на квартиру? Где у тебя тормоза, Леша? Их нет.
Алексей злобно пнул тумбочку с обувью. Ботинки разлетелись в разные стороны.
— Да пошла ты со своей безопасностью! — заорал он, брызгая слюной. — Ты скучная! Ты пресная! С тобой жить — как в гробу лежать! Работа-дом, работа-дом. А я живой! Мне адреналин нужен, мне вкус жизни нужен! Да, я играю! И я буду играть! Потому что один удачный экспресс может перекрыть всю твою годовую зарплату, которой ты так гордишься! Ты — офисный планктон, а я — игрок!
— Ты не игрок, — сказала Юля тихо и жестко, словно припечатывая. — Ты — лудоман. Ты больной человек. Ты проиграл сто двадцать тысяч наших накоплений. Ты повесил на меня долгов еще на двести. И ты стоишь тут и кричишь о том, какой ты «живой»? Ты мертвый, Леша. Внутри у тебя пустота, которую ты пытаешься забить ставками.
— Сто двадцать тысяч — это пыль! — взвизгнул он, размахивая руками. — Инфляция их сожрет быстрее, чем мы накопим на нормальную машину! Я пытался спасти эти деньги! Преумножить! Но тебе не понять, у тебя мозги куриные! Ты видишь только «минус», а я вижу перспективу! Если бы тот судья не дал свисток…
— Если бы, если бы, если бы… — передразнила Юля. — Вся твоя жизнь — это одно сплошное «если бы». Но факты, Леша, вещь упрямая. Факты — это надпись на двери. Факты — это звонки коллекторов. Факты — это то, что ты вор и мошенник.
Она видела, что его не пробить. Он выстроил вокруг себя непробиваемую стену из самооправданий. В его искаженной реальности он был непризнанным гением финансов, жертвой обстоятельств и злой жены, а не жалким наркоманом, спускающим семейный бюджет в унитаз. Разговаривать с ним было бесполезно. Это было все равно что пытаться объяснить правила дорожного движения пьяному водителю, который уже летит в кювет.
— Я не буду слушать этот бред, — Юля крепче сжала телефон в руке. — Мне плевать на твои «перспективы». Мне плевать на твой адреналин. Ты перешел черту. Ты продал меня. Буквально. За тридцать серебренников, за шанс почувствовать себя крутым.
— И что ты сделаешь? — Алексей вдруг успокоился, и эта перемена была страшнее его криков. Он прищурился, глядя на нее свысока, с той самой ухмылкой, которой он обычно смотрел на проигравшую команду. — Пойдешь в полицию? На мужа? Посадишь меня? Да тебя засмеют. Скажут: семейные разборки, сами разбирайтесь. Ты ничего не докажешь. Паспорт твой? Твой. Данные твои? Твои. Скажу, что ты сама просила оформить, а теперь заднюю включила. Кто тебе поверит?
— Телефон мне поверит, — спокойно ответила Юля, хотя внутри всё дрожало от омерзения. — Геолокация, время входа, IP-адреса. И твоё фото в удаленных. Экспертиза докажет, что снимок сделан со спящего человека. Но даже не это главное.
Она подошла к входной двери и решительно повернула замок. Щелчок металла прозвучал как выстрел в гулкой тишине квартиры.
— Главное то, что я больше не хочу тебя видеть. Ни одной секунды.
Алексей напрягся. Он ожидал слез, истерики, угроз разводом, которые обычно заканчиваются бурным примирением в спальне. Но он не ожидал этого ледяного, спокойного отторжения.
— Ты меня выгоняешь? — спросил он, и в его голосе проскользнула неуверенность. — Ночь на дворе. Куда я пойду?
— Туда, где ты берешь деньги, — сказала Юля, распахивая дверь настежь. В квартиру снова ворвался запах растворителя, смешанный с прохладой подъезда. — К друзьям, в букмекерскую контору, под мост. Мне все равно. Ты здесь больше не живешь.
— Ты не имеешь права! — взвился он. — Я здесь прописан! Это и мой дом!
— Квартира куплена до брака, — напомнила Юля, и каждое её слово падало тяжелым камнем. — Ты здесь только зарегистрирован. Временно. И я аннулирую эту регистрацию через суд. А пока — вон отсюда.
— А если я не уйду? — он скрестил руки на груди, принимая вызывающую позу. — Что ты мне сделаешь? Силой вытолкаешь?
Юля посмотрела на него. В этом взгляде не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Только брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Я выйду в подъезд и начну кричать «Пожар», — сказала она ровным голосом. — Или «Убивают». Соседи уже на взводе из-за надписей. Они вызовут полицию мгновенно. И когда приедет наряд, я покажу им телефон, покажу дверь и напишу заявление прямо здесь, на коленке. Ты хочешь провести ночь в обезьяннике, Леша? С твоими-то долгами? Думаю, там найдутся люди, которым ты тоже должен.
Алексей побледнел. Он знал, что она не шутит. Он видел это в жесткой складке у её губ, в том, как она стояла — прямо, не сгибаясь под тяжестью свалившегося на неё кошмара. Его блеф не сработал.
— Сука, — выплюнул он. — Какая же ты тварь, Юля. Я для нее все, а она… Из-за денег мужа на улицу.
— Не из-за денег, — Юля сделала приглашающий жест рукой в сторону выхода. — Из-за того, что ты сделал меня соучастницей своего безумия без моего ведома. Ты лишил меня выбора. А теперь я делаю выбор за нас обоих.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, отлепляясь от стены. — Приползешь еще. Когда поймешь, что одной быть хреново. Кому ты нужна, разведенка с долгами?
— Долги я оспорю, — сказала она. — А вот от тебя отмыться будет сложнее. Вон.
Алексей, шатаясь, шагнул к двери. Но Юля знала, что это еще не конец. В его голове уже зрел новый план, новая манипуляция. Он не мог уйти просто так, не попытавшись ужалить напоследок.
Алексей дернулся было в сторону спальни, бормоча что-то про чемодан и вещи, но Юля преградила ему путь. Она встала в проеме коридора, расставив руки и уперевшись ладонями в косяки, словно живой шлагбаум.
— Куда собрался? — спросила она. Голос ее был сухим и шершавым, как наждачная бумага.
— Вещи собрать! — рявкнул он, пытаясь отодвинуть её плечом. — Ты совсем рехнулась? Я в тапочках и трениках! На улице октябрь! Дай мне хоть куртку взять и джинсы, психопатка!
— Нет, — Юля не сдвинулась ни на миллиметр. Её тело налилось тяжестью бетона. — Если ты сейчас зайдешь в спальню, ты начнешь ныть. Начнешь валяться в ногах, давить на жалость, искать заначки, может быть, даже что-то украдешь напоследок. Я тебя знаю. Ты как вирус: если дать тебе проникнуть в систему, ты сожрешь всё.
— Я замерзну! — взвизгнул он, и в этом визге прорезались истеричные нотки. — Ты человека на мороз выгоняешь! Это статья! Оставление в опасности!
— Ты не в тайге, Леша. Дойдешь до мамы, тут две остановки. Или беги, согреешься. Адреналин же, ты любишь адреналин.
Она с силой пихнула его в грудь, заставляя отступить обратно к распахнутой входной двери. Сквозняк гулял по квартире, шевеля полы его растянутой футболки. Запах растворителя с лестничной клетки смешивался с его запахом — пота, страха и гнилой лжи.
— Ты пожалеешь, Юля! — орал он, пятясь, но уже понимая, что проиграл эту территорию. — Ты сдохнешь тут одна со своей гордостью! Кому ты нужна, сушеная вобла? Я давал тебе эмоции! Я давал тебе надежду! А ты меня — как собаку?
— Ключи, — потребовала она, протягивая ладонь. — Ключи от квартиры и от машины.
— Хрен тебе! — он сунул руку в карман штанов, звякнул связкой, но не достал её. — Машина общая! Я имею право!
— Машина оформлена на меня. Кредит за нее плачу я. Ты на ней только в букмекерскую контору ездил, — Юля шагнула к нему, и в её глазах было столько решимости, что Алексей дрогнул. — Клади ключи на тумбочку. Или я сейчас закрою дверь, вызову полицию и скажу, что пьяный дебошир ломится в квартиру и угрожает убийством. Соседи подтвердят, они уже слышат твои вопли. У тебя условка будет, Леша. Тебе оно надо?
Он замер. Лицо его перекосило от бессильной злобы. Он понимал, что она не блефует. Эта новая Юля, с красными от краски руками и ледяным взглядом, была способна на всё. Она переступила черту, за которой кончается жена и начинается враг.
С глухим рычанием он выдернул связку из кармана и швырнул её на пол. Ключи со звоном ударились о плитку и отлетели к плинтусу.
— Подавись! — выплюнул он. — Жри их! Пусть они тебе поперек горла встанут, эти твои квадратные метры!
— Вон, — сказала она тихо.
Алексей переступил порог. Оказавшись на лестничной клетке, он сразу как-то ссутулился, съежился. Величие непризнанного гения слетело, остался мужик в домашних трениках и тапках на босу ногу, стоящий перед исписанной матерными словами дверью.
— Ты еще приползешь, — бросил он через плечо, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Когда коллекторы начнут утюгом паяльником твои двери жечь, ты мне позвонишь! Ты будешь умолять, чтобы я вернулся и разрулил!
— Разрулил? — Юля усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты даже свою жизнь разрулить не можешь. Иди, Леша. Вон там, на стене, написано для тебя: «ВЕРНИ ДОЛГ». Читай и просвещайся. Это теперь твоя библия.
Она потянулась к ручке двери.
— Стой! — он вдруг сделал шаг назад, пытаясь вставить ногу в проем. — Зарядку! Дай зарядку от телефона! У меня пять процентов!
Юля посмотрела на его ногу в грязном тапке, мешающую закрыть дверь. Потом подняла глаза на его лицо. Там не было раскаяния. Там был только страх остаться без связи, без доступа к ставкам, без возможности занять еще у кого-то.
— Сядет — целее будешь, — отрезала она.
Юля с силой, всем весом навалилась на дверь. Железо ударило его по тапку, Алексей взвыл и отдернул ногу. Дверь захлопнулась с тяжелым, властным грохотом, отсекая вонь, крики и прошлое.
Она тут же провернула задвижку ночного сторожа. Потом — верхний замок на два оборота. Потом — нижний. Щелчки механизмов звучали в тишине прихожей как музыка. Самая лучшая музыка на свете.
С той стороны в дверь ударили кулаком.
— Сука! Открой! Я зарядку забыл! Юля! Ты не имеешь права!
Юля прислонилась лбом к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали, но слез не было. Внутри было пусто и чисто, как в операционной после ампутации гангренозной конечности. Больно? Да. Но организм спасен.
Удары прекратились. Послышалась отборная брань, шарканье тапочек по бетону, удаляющееся вниз по лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда.
Тишина.
Юля медленно сползла по двери на пол, прямо на грязную плитку, где валялись брошенные им ключи. Она подняла связку. Брелок в виде футбольного мяча — его любимый — показался ей сейчас таким нелепым, таким детским. Она сжала холодные ключи в кулаке до боли.
Взгляд упал на телефон Алексея, который так и лежал в ее заднем кармане. Он начал вибрировать. На экране высветилось имя: «Мама».
Юля достала телефон, посмотрела на светящийся экран. Потом медленно, с наслаждением нажала кнопку «Выключить питание». Экран погас.
Она встала, прошла на кухню и открыла окно. Осенний воздух, холодный и резкий, ворвался в квартиру, вытесняя затхлый дух скандала. Она смотрела на ночной город, на огни в окнах соседних домов. Где-то там, внизу, маленькая фигурка в серых трениках брела в темноту, прочь от её дома.
— Ставки сделаны, — сказала она в пустоту кухни. — Ставок больше нет.
Она пошла в ванную, чтобы смыть с рук остатки растворителя и красной краски, которая въелась в кожу так глубоко, что казалось — это не краска, а кровь той жизни, которую она только что собственноручно убила. И ей не было жаль…